Федька-Зуек — Пират Ее Величества - Креве оф Барнстейпл Т. Дж. - Страница 80

Без особых приключений пересекши Атлантику, экспедиция вернулась в Плимут 9 августа 1573 года. Было воскресенье, и город был пустынен, все в церквях на службе. И в церкви святого Эндрью, как и везде, пели псалмы. Но в церковь вбежал кто-то из портовой рвани, какая и благочестием пренебрегает, и завопил:

— Дрейк вернулся!

И молящиеся выбежали из церкви, оставив пастора в одиночестве! Плимутцы спешили увидеть своих героев. Сколько вернулось? Сорок из семидесяти трех? Ну, хвала Господу, потери не выше обычных в такого рода предприятиях! Что привезли? Ого, игра стоила свеч!

Год и два с половиной месяца были в плавании люди Дрейка. Сколько ж они добыли? Точно не было известно ни тогда, ни поныне.

Но в результате этой экспедиции Дрейк стал богатым человеком. Он смог, наконец, самолично решать, куда и когда, с какой целью и на какое время двинется. Сам планировать свои экспедиции, сам их снаряжать… Обивать пороги богатых людей больше не надо. А предложить войти в прибыльное дело, которое, вообще-то говоря, осуществится и без участия того, к кому обращаешься с таким предложением, — это ж совсем иное дело. Верно?

Никто не знает точно дня, в какой он впервые задумался о главном плавании своей жизни — плавании, до которого еще оставалось четыре долгих года и… И два с лишним месяца…

Но первый замысел сложился на пути из Вест-Индии в Плимут летом семьдесят третьего…

Глава 18

ПАРТИЯ ВОЙНЫ И ПАРТИЯ МИРА

Главный государственный секретарь в пору юности Дрейка и лорд-казначей (то есть, говоря по современному, премьер-министр) Вильям Сесил был во всем сторонником умеренности и разумных компромиссов. «Жизнь на том и стоит, и слава Богу, что наши желания не сбываются, а сбываются одни компромиссы меж желаниями нашими и наших врагов, — считал многомудрый сэр Вильям. — Потому что человек желает — всегда и только — неосуществимого и трудного для жизни. На Земле нельзя б было жить, сбывайся наши желания. Потому что наши желания никогда не учитывают желаний, воль да и вообще наличия других людей. Осуществление желаний — всегда война с теми, у кого были иные желания». А война, полагал мистер Сесил, — дело всегда взаимно невыгодное для обоих ее участников, разорительное и глупое средство. И в итоге войны всегда, если разобраться хорошенечко, не страшась до конца додумать каждую свою мысль, в накладе остаются даже и те, кто ее вроде бы выиграл…

— Возьмите того же Александра Македонского, сударыня, — втолковывал он одной из фрейлин, любознательной и серьезной (впрочем, говорилось все сие в присутствии Ее Величества и предназначалось для ее ушей). — Что он наделал?

Фрейлины самой начитанной из монархинь шестнадцатого столетия были достаточно образованы, чтобы одна из них без размышлений, сомнений и подсказок, а даже с некоторою обидою на то, что ее экзаменуют на слишком уж известном, ответила:

— Известно что: прославил Грецию и сделал ее великой державой древнего мира!

И поймала одобрительный взгляд королевы. Но Сесил ответил:

— Увы, мисс, все аб-со-лют-но не так! Александр увел из Греции за славой и добычей ее лучших мужчин, весь цвет молодежи страны. И половину уложил на полях сражений, а другую половину переженил на дочерях туземных князьков. Практически никто из ушедших с Александром не вернулся уж в Грецию. Завоеванных стран хватило для того, чтобы каждый солдат Александра получил поместье и хлебную должность. Греция потеряла целое поколение. Следствием был упадок нравов — не стану объяснять подробно, что значило оставить целое поколение девушек без женихов. В конечном счете походы Александра обескровили страну и привели ее к разрушению! Через полтора века то, что оставалось от великой Греции, было завоевано Римом. Александр победил не врагов Греции. Он победил Грецию! Зато его победы способствовали обновлению дряхлой Персии…

— Ничего подобного, он Персию разгромил наголову! Уж это всем известно! — возмущенная, подозревая продолжение экзамена, вскричала девица. На что Сесил добродушно и даже не без сочувствия к заблуждающейся фрейлине ответил:

— То-то и оно, что ничего подобного. Александр разрушил состарившееся, застойное, мешающее жить уже и самим персам, государство. Сами они еще двести лет терпели бы это безнадежное правление, покуда их не завоевал бы какой-нибудь Тамерлан… К этому моменту они уж не были бы способны возродиться. Но Александр расчистил Авгиевы конюшни многовекового правления. В результате через два века Риму пришлось воевать на востоке с мощными противниками: Сирией, Парфией, обновленным Ираном — и так шло до халифов, то есть куда дольше, чем Англия носит свое имя!

— Милорд Вильям, вы, кажется, хотите сказать, что доблесть опасна для судеб любой страны? — подала голос из-за книжного пюпитра королева.

— Я хочу сказать — а если удастся, то и внушить, — нечто большее: что любые крайние решения вредны и опасны. А война, возможность проявить доблесть, — именно крайнее решение всегда.

— Видимо, вы правы. Но доблесть и стойкость, мужество и храбрость, героизм и смелость — да почти все лучшие человеческие качества — порождаются войной. Разве нет?

— Нет, Ваше Величество, — твердо сказал Сесил. — Война их выявляет. И она же уничтожает тех, кто их проявил.

— Все равно, война — это так красиво! — сладко вздохнула фрейлина.

— Да, на картинке или издали.

— А вблизи?

— Вблизи? — безжалостно спросил Сесил. — А вы можете вообразить, как, пардон, пахнет поле брани на третьи сутки после блестящей победы? Особенно ежели бой был кровопролитным, а погода — жаркой?

— Фи, милорд! — неодобрительно сказала королева.

— Вот то-то и оно, что «фи». Добавьте сюда вытоптанные посевы и съеденных солдатами коров, сожженные дома и потопленные с командами корабли, взорванные плотины и изнасилованных женщин…

— Но есть же и справедливые войны…

— Войны всегда несправедливы, всегда это горе осиротелым детям и овдовевшим женам, матерям и всем.

— Но войны с захватчиками, за веру или против тирании? Еще древние мудрецы говорили о том, что народ имеет право…

— К сожалению, случается так, что войны не избежать. Но в том и состоит искусство государственного управления, чтобы не позволять красивым и, в общем-то, похвальным чувствам, а также оскорбленному самолюбию столкнуть государство в пропасть войны, мисс.

— Разумно, конечно, но — неинтересно! — дерзко заявила фрейлина. — Красоты нет в такой жизни…

— Пощадите, мисс! Если вы продолжите размышления в том же роде еще две минуты — я выйду из зала с навечно перевернутыми мозгами и буду готов под присягой утверждать, что войны есть порождение женского ума и вообще занятие чисто женское, сродни вышиванию!

С этими словами Сесил поднялся, покряхтывая, и удалился — величественно, а ничуть не смехотворно, опираясь на удобный, не украшенный ничем, посох. Посох этот был не для красоты и не для подчеркивания высокого сана, о нет! Проклятая подагра, ох! Одно утешение: эта мерзкая болезнь превращает в полуподвижных калек исключительно людей умных, и притом лишь тех из них, кто потратил молодость с толком — так, что воспоминаний — не всегда пристойных, впрочем, — достанет на несколько томов мемуаров!

Эти разговоры сэра Сесила представлялись Ее Величеству (да и на самом деле были, видимо, таковыми) верхом государственной мудрости. Но Вильям Сесил постоянно был в осаде. Его осаждали — и ему досаждали — пуритане, требующие немедленно объявить войну, на манер сарацинского «джихада», всем католическим государствам — и прежде всего Испании, неприлично богатой и не желающей добровольно выпустить из зубов то, что и в рот-то не вмещается, — столько там напихано всего!

Индепенденты, довольно равнодушные к внешней политике, считали, что в приличном государстве нет места назначаемому духовенству, а наипаче — епископам; епископы Же считали, что в приличном государстве не должны допускаться проповеди вроде индепендентских…