Кремлевский визит Фюрера - Кремлев Сергей - Страница 74

Гитлер был сосредоточен, а Шкварцев продолжал:

— В этом смысле договор знаменует исторический поворот в международных отношениях и открывает собой самые широкие положительные перспективы.

Гитлер кивнул, а новый полпред заканчивал свою краткую речь:

— Приступая к выполнению своих обязанностей Чрезвычайного и Полномочного Посла Союза Советских Социалистических Республик в Германии в столь ответственный момент, я позволяю себе выразить надежду, что в Вашем лице, господин рейхсканцлер, а также со стороны Вашего правительства я встречу должное доверие и активную поддержку, необходимые для успешного выполнения ответственной задачи, возложенной на меня правительством Союза Советских Социалистических Республик…

Приезд посла Москвы в Берлин, когда у вермахта обозначилось уже направление на Варшаву, говорил сам за себя.

И если в начале сентября Шкварцев появился в Берлине, то в конце этого же месяца в Москве появился Риббентроп — для заключения германо-советского договора о дружбе и границе между СССР и Германией.

Договор подписали Молотов и Риббентроп — 28 сентября. Он содержал пять статей, наиболее существенными из которых были I, II и III о принципах разграничения, а наиболее перспективной — IV: «Правительство СССР и Германское Правительство рассматривают вышеприведенное переустройство как надежный фундамент для дальнейшего развития дружественных отношений между своими народами».

В преамбуле говорилось: «Правительство СССР и Германское Правительство после распада бывшего Польского государства рассматривают исключительно как свою задачу восстановить мир и порядок на этой территории…»

29 сентября договор был опубликован в «Правде» (а не в «Известиях», как августовский Пакт).

Дополнительный же протокол по конкретному разграничению, о котором говорилось в статье II договора, был подписан 4 октября Молотовым и Шуленбургом, а опубликован — через полгода после подписания основного договора в 10-м номере «Ведомостей Верховного Совета СССР» от 29 марта 1940 года.

ВТОРОЙ приезд Риббентропа отличался от первого весьма существенно — рейхсминистр встретил в Москве прием вполне дружеский, почти сердечный.

Да и было от чего встречать германского эмиссара именно так. Ведь — как там ни крути — именно благодаря риску фюрера и успеху вермахта Советский Союз в неделю практически бескровно решил ту проблему, которая была головной болью для него почти двадцать лет.

Однако когда началась работа над окончательным текстом договора о дружбе, то с разграничением в бывшей Польше договорились быстро, а вот с разграничением сфер интересов возникли разногласия — Сталин настаивал на включении Литвы в нашу сферу влияния.

Риббентроп прямо из Кремля позвонил фюреру:

— Мой фюрер, русские притязают на Литву…

В трубке слышалось не очень-то довольное сопение… Затем Гитлер сказал:

— Согласен… Пусть это будет для русских доказательством моего искреннего желания достичь компромисса и установить настоящие отношения взаимного доверия…

Возвратившись после разговора к Сталину, Риббентроп сообщил:

— Фюрер согласен и сказал, что он хотел бы установить совсем тесные отношения.

— Герр Гитлер свой гешефт знает, — коротко бросил в ответ Сталин…

Уже после подписания договора Риббентроп вполне искренне воскликнул:

— Герр Сталин! Больше никогда не должно быть войны между немцами и русскими. Я убежден, что мы никогда не должны скрестить оружие!

Сталин глубоко задумался, потом медленно, словно все еще раздумывая, ответил:

— Пожалуй, это все-таки должно было быть так… Советник Хильгер тоже медленно перевел… Необычность формулировки Риббентропа поразила, и он попросил Хильгера:

— Noch einmal… Хильгер перевел еще раз…

И теперь замолчал Риббентроп… Сталин ответил намного сдержанней, чем он ожидал, но что стояло за этим? Тайное желание перенести все же большевизм и в Германию? Или искренность великого человека исторического масштаба, не желающего отделаться в такой момент от такого собеседника дежурной дипломатической фразой и честно выразившего свое сомнение в уверенности Риббентропа, признавая, однако, при этом и возможность его правоты?

Тогда Риббентроп — коль уж его искренняя реплика вызвала такую же глубокую реакцию, рискнул уже сознательно прозондировать Сталина:

— Но если это так, герр Сталин, то наш договор создает возможность более тесного союза для будущих сражений против западных держав?

Сталин опять задумался…

А потом как-то очень убежденно произнес:

— Я никогда не допущу ослабления Германии!

РИББЕНТРОПА поразила сквозившая в ответе огромная уверенность в силе Красной Армии,

И он опять задумался…

Но хозяева на этот раз не поскупились на развлечения и отвлечения: Всесоюзная сельскохозяйственная выставка, «Лебединое озеро» в Большом театре, банкеты…

Дал блестящий банкет в Кремле в честь гостя и Сталин… Иоахим фон Риббентроп не был природным аристократом — лишь в тридцать два года, усыновленный своей бездетной теткой, он получил право на дворянскую приставку «фон» к фамилии. Но что такое высшее общество, сын майора-артиллериста знал хорошо, став в 1920 году мужем Аннелиз Хенкель — дочери крупнейшего торговца шампанским.

Тем не менее банкет привел его в восторг как изысканностью стола, так и естественной простотой нравов за ним…

Удивляло его и другое… В Москве шел фильм «Петр Первый» — о царе. На картине, висящей над маршем лестницы в кремлевском дворце, был изображен царь Александр II с манифестом об отмене крепостного права…

Эти русские, похоже, уже не мечтали о мировом пожаре, но зато крепко любили свое Отечество…

На банкете рейхсминистр фюрера был представлен всему Политбюро Сталина. Тост следовал за тостом, много говорил Молотов, которого подбивал на это сам Сталин, к Риббентропу, сидевшему рядом со Сталиным, подходили члены Политбюро — чокнуться за здоровье рюмками.

На столах напитков хватало, но особой популярностью пользовалась — как рассказывал потом в Берлине Риббентроп — «отличавшаяся особенной крепостью коричневая водка». Конечно, это была «Старка», и у немца от нее дух захватывало. А вот Сталин выпивал свою рюмку запросто…

Захмелевший Риббентроп не выдержал и наклонился к соседу:

— Герр Сталин, я восхищен превосходством русских глоток над немецкими… Ваша коричневая водка — это нечто дьявольское!

— Герр Риббентроп, — почти трезвый Сталин рассмеялся, подмигнул и признался, — в моей рюмке все время только крымская мадера… У нее тот же цвет, что и у «Старки», но совсем не та же крепость…

— О-о!! — вначале удивился, а потом и сам рассмеялся Риббентроп…

А за столом пили за каждого из присутствовавших, вплоть до секретарей… И все чокались с гостем… И вся вообще атмосфера была дружеской и раскованной. Верхушка большевиков оказалась совсем не тупой и раболепной. Напротив, уже в самолете на обратном пути гауляйтер Данцига Ферстер признался Риббентропу:

— Должен сказать, рейхсминистр, что порой я чувствовал себя просто среди своих старых партайгеноссен…

ПО ВОЗВРАЩЕНИИ в Берлин Риббентроп….

А впрочем…

Впрочем, забегая немного вперед, уважаемый читатель, перенесемся-ка мы на несколько минут в мирную Москву сорокового года, на Волхонку, 14. Там, закаленный Арктикой и переменами политического климата, главный редактор Большой Советской энциклопедии Отто Юльевич Шмидт как раз берет в руки новенький 46-й том, изданный Государственным институтом «Советская энциклопедия» как раз в 1940 году.

Подождем, пока он дойдет до статьи «Польша» и незаметно подсмотрим из-за плеча…

Академик увлекся, и мы можем не торопясь прочитать:

«Германо-советским договором о дружбе и границе между СССР и Германией от 28/IX 1939 были точно определены границы между обоюдными государственными интересами на территории бывшего польского государства. Статья II договора говорит, что „обе Стороны признают установленную в статье I границу обоюдных государственных интересов окончательной и устраняют всякое вмешательство третьих держав в это решение“ (см. газету „Правда“, 1939,29/IX, № 270, стр. 1). Тем самым эта статья выбивает почву из-под ног всяких любителей загребать жар чужими руками. Фарисейские вопли империалистических Англии и Франции об „исторической роли“ Польши — только крокодиловы слезы и проявление бешенства при виде краха своих вожделений. Империалистической, лоскутной, реакционной, основанной на социальном и национальном гнете польских панов и буржуазии Польше пришел исторический конец».