Эгипет - Краули (Кроули) Джон - Страница 90

Ее взгляд — тоже как бы между делом — прошелся, быстро и искоса, по лужайке, по девочке, Майку, Бо, Пирсу.

Мужчина отвернулся от ребенка и поспешил вниз туда, где она сражалась с брезентовым верхом, который судя по всему, вполне мог оказаться и не откидным.

— Его зовут, — рискнул предположить Пирс, — Майк Мучо.

— Ага, — сказал Бо.

Он резко выхватил из рук у девочки смешной пластиковый волчок: она без боя уступила собственность. Ее взгляд прошелся по Пирсу; она его не узнала.

Черт подери все на свете, если она как две капли воды не похожа на ту женщину, которую он видел в библиотеке. Его ошибка вполне объяснима; более того, не ошибиться тут было просто невозможно.

— А ее зовут Роузи, — сказал он, обращаясь к Бо; как раз в это время она, тряхнув роскошной вороной гривой, отвернулась от них и отточенным движением уселась на водительское место.

— Во всяком случае, Роз. Как мне кажется, — сказал Бо.

Игрушечный автомобильчик, уже с откинутым верхом, тронулся в путь, и рука Майка Мучо тут же хозяйским жестом опустилась на спинку сиденья, за плечами жены.

— Вот и выходит, что вы совсем не из этих мест, — сказал Бо, привычным броском закидывая Сэм к себе на плечи. — Вам только так кажется. Вы никогда не сможете сказать: вот то место, в которое я вписываюсь без остатка. В лучшем случае вы скажете: оно похоже на то место… Именно здесь и именно сейчас. Оно похоже на то место, в которое я вписываюсь без остатка.

Если это и так (а Пирсу вовсе так не казалось, он знал, что за ересь пустила здесь корни, и знал теперь, что представляет из себя Бо), тогда Пирсу пришлось бы сказать следующее: оно похоже, оно чертовски похоже на то место, в которое я вписываюсь без остатка.

— Пойдемте в дом, — предложил Бо. — Выпьем чаю.

— Нет, спасибо, . — сказал Пирс. — Пора домой, книги ждут Девочка на плечах у Бо удивленно оглянулась на Пирса, сперва через левое плечо, потом через правое. Интересно, откуда у нее эти замечательные золотые кудряшки?

Будучи разложены у Пирса на кровати в две шеренги по две книги в каждой, четыре тома трудов Фрэнка Уокера Барра по истории как раз и превратились в полную картину, которую разрезали на четыре части, чтобы пустить ее на обложки. Однако о том, что-конкретно было изображено на этой картине, всякий мог додумывать в меру своей эрудиции и вкуса: вот человек умоляюще вздымает руки перед ликторами; а там бродяга в отрепьях подходит к античному храму; разлетаются в стороны темные мильтоновские создания с крыльями, как у летучих мышей; полет ангелов, или во всяком случае масса высоких, благородного обличья дам, в длинных, падающих складками одеяниях и с тяжелыми сизыми крыльями за спиной, сгрудилась ближе к темному, неясному пятну в самом центре картины, там, где сходились углы четырех книг.

«Кокерел Букс». «Его» издатель. Оставалось надеяться, что его собственная книга, если она вообще когда-нибудь будет доведена до конца и если ее на самом деле опубликуют, попадет на оформление к тому же художнику, который поработал над этим четырехтомником.

При всех прочих «если».

Он сгреб их в охапку, как тяжелое тело времени, и сунул на полку, которая шла вдоль левой стены; потом со стоном нагнулся за следующей коробкой с книгами и разрезал складным ножом склейку из скотча. Со стоном, потому что спину и прочие руки-ноги ломило от непривычного упражнения по перестановке мебели, а потом — по переноске ящиков с книгами вверх по лестнице, а потом еще и досок, из которых он устроил полки вдоль стен в центральной, самой большой в доме комнате, которой суждено отныне стать одновременно библиотекой, спальней и рабочим кабинетом. Он надеялся, что с полками ему поможет Споффорд, но Споффорд оказался недосягаем, и пришлось все делать самому, на скорую руку которая (рука) то и дело превращалась в горячую, и результат, конечно, получился так себе. И к тому же уже и сейчас было видно, что места на них для всех его книг все равно не хватит.

Он вынул две большие пригоршни книг и повернул их к себе корешками. Паковал он их сообразно размеру, а не содержанию, и эти ребята все были сплошь недомерки, в том числе поваренная книга в бумажной обложке, несколько старых карманных словариков, его старый, детский еще требник («Наш воскресный требник») и маленькая Библия, несколько томиков из Йельского издания Шекспира и Monas hieroglyphica Джона Ди. Он небрежно сунул всех их скопом на полку, вынув только Ди, для того чтобы тут же переправить его к другим, таким же особенным книгами на полку вдоль левой стены: маленькую, тонкую книжицу в красном переплете, с вытисненным на обложке знаком Монады, воспроизведенном также и на фронтисписе, точная копия — в дешевом гибком исполнении — с оригинальной гравюры на первоиздании 1564 года:

Когда он будет писать свою собственную книгу, нужно будет рассказать и об этом знаке тоже — как он появился на свет, какие надежды возлагал на него Джон Ди и как в последующие эпохи он всплывал то тут то там в извилистой истории Эгипта. И конечно, нужно будет попытаться объяснить его, ту власть, которую когда-то, казалось, воплощал в себе этот знак, этакая геометрическая контаминация, а не то универсальная головоломка, сработанная из дюжины других символов, стихийных, планетарных, математических, разом и печать молчания, и обещание откровения.

А для того чтобы это сделать, ему, естественно, потребуется сперва самому начать во всем этом разбираться, на себе почувствовать власть этого знака; а он, если честно, сделать этого еще не успел. И не был в том одинок; тот ученый, который перевел эту книжицу на английский, счел необходимым добавить, ввести в нарочито темную и гномическую латынь Ди ряд собственных предположений относительно общего смысла высказывания:

Всяк будет вынужден признать [в качестве] необычайно редкостного [обстоятельства] тот факт, что (и да пребудет так во веки вечные в памяти людской) сей [труд] запечатан моей Лондонской печатью Гермеса, так что во всем [этом тексте] может не оказаться ни единой лишней точки и что ни единой точки [в нем] не будет недоставать, дабы обозначить все те вещи, что мы сказали здесь (и вещи куда величайшие).

Он перевернул страницу. Предуведомление: есть такие люди, которые могут потеряться в «лабиринте» мысли Ди, «измучить свои умы способами невероятными [и] пренебречь своими повседневными заботами»; другие, «наглецы и не более чем призраки людей», торопливо отринут истины, заключенные под этой обложкой. Хм.

Хорошо бы снабдить свою собственную книгу барочным титульным листом, вроде вот этого: гравированный портал, разом нелепый и мрачный, с колоннами, сводами и подножиями колонн, на каждом из которых лента с надписью, объясняющей аллегорию, Зеуля, Эфир, Огонь, Вода, цитаты на латыни и греческом на прихотливо закрученных знаменах, Меркурий с крылатыми сандалиями и шляпой, с пальцем, прижатым к губам. Над посвящением императору Максимилиану выгравирован девиз:

Qui non intellegit, out taceat out discat.

Что в переводе будет означать — так, а ну-ка поглядим:

Пусть [тот], кто не поймет [сего], либо сохранит молчание [об этом], либо изучит.

Н-да, ну и какой же из этих случаев его собственный? Конечно, может оказаться и так, что он и то и другое: разом и дурак, и наглец, тот, кто, ничего не зная, много говорит. Он закрыл «Иероглифическую монаду» и сунул ее на полку к собратьям, Вторичным Источникам, с которыми он и будет коротать свой здешний срок: к «Бруно» Крафта, к Барру в четырех толстых томах, к Торндайку [123] в шести томах, еще того толще; к старому учебнику астрономии Эрла, к словарю Льюиса и Шорта и к словарю ангелов, и к дюжине других: логика, согласно которой именно они и именно в этом сочетании попали на идущую вдоль левой стены полку, была внятна разве что самому Пирсу, и разве что в данный конкретный момент. Пусть прочие учатся, или молчат.