Тьма надвигается - Тертлдав Гарри Норман - Страница 136

Подводник заморгал. Он готов был поклясться… истинной клятвой, именем короля Буребисту – что на косе никого нет. Получилось бы, что Корнелю нарушил клятву. Внезапно он увидал, что на берегу стоят двое – один тощий, длинный, явно альгарвейских кровей, другой пониже и пошире в плечах, похожий на фортвежца или ункерлантца. Заметив подводника – или скорей его левиафана, – оба отчаянно замахали руками.

Резиновые комбинезоны, которые Корнелю привез с собой, были как раз подходящих размеров. Если чародей не забыл своего ремесла, его заклятья не позволят ему и его высокородному спутнику замерзнуть в ледяной воде. А если забыл… Корнелю в очередной раз пожал плечами. Он сделал все, что мог. А чего не мог сделать, о том и беспокоиться не станет.

Он заставил Эфориель подойти как можно ближе к берегу, но с осторожностью – не хватало еще ей сесть на мель, особенно здесь и сейчас. Соскользнув со спины чудовища, Корнелю поплыл к каменистой косе, толкая перед собой сверток с резиновыми костюмами.

Когда подводник выбрался на сушу, чародей поприветствовал его потоком торопливой и неразборчивой лагоанской речи.

– Потише, – промолвил Корнелю. – Плохо говорю. – Он указал на пять корон, выдавленных на груди: – Корнелю. Сибиу. Беженец. – Это слово ему было знакомо превосходно.

– Я владею сибианским, – отозвался чародей. Это была правда – он говорил не на ломаном альгарвейском, который у большинства лагоанцев сходил за островное наречие. – Меня зовут Фернао, а рядом со мной вы имеете честь видеть Пенду, короля фортвежского.

– Я говорю на альгарвейском, но, боюсь, не на языке Сибиу, – проговорил Пенда.

Корнелю поклонился.

– Я тоже говорю по-альгарвейски, ваше величество, – лучше, чем мне хотелось бы, – ответил он.

Фортвежский король, скривившись, кивнул согласно.

– Все мы говорим слишком много, – заметил чародей на сибианском и повторил, видимо, на фортвежском. Так или иначе, а звучало это очень разумно. – Полагаю, – он снова обернулся к Корнелю, – в этих костюмах мы прибудем в Сетубал не в виде замороженной рыбы?

– Мгм. – Подводник развернул сверток. – Если сможете наложить на них защитные чары. Утепляющие и для подводного дыхания были бы особенно полезны.

– Пожалуй, справлюсь, – ответил чародей. – Полезны, говорите, чары подводного дыхания? Это вы хорошо сказали… Придется снять заклятье, отводящее глаза от этой косы. Я пытался уменьшить радиус его действия в направлении моря. Рад, что вы сумели отыскать нас.

– Могу представить, – сухо отмолвил Корнелю. – И нам, без сомнения, найдется о чем поговорить – в другой раз. Делайте что должно, чтобы мы смогли покинуть эти места и в покое обсудить сей животрепещущий вопрос, потому что здесь нам покоя не будет.

– Чистая правда, – согласился Фернао.

Ради короля Пенды он перевел чистую правду на фортвежский – хотя если монарх-изгнанник владел альгарвейским, то и по-сибиански должен был немного понимать. Пенда властно махнул рукой, как бы говоря: «Тогда приступай».

Фернао приступил. Корнелю без труда уловил момент, когда лагоанский чародей снял заклятье, отводившее взгляды жителей Мицпы – и окрестностей – от длинной косы, потому что нападающие янинцы, заметив на берегу чужаков, принялись забрасывать тех ядрами.

Получалось у них скверно. Корнелю, привычный к более высоким стандартам, нашел работу янинских наводчиков позорной до жути. Позорной – потому что ни одно ядро так и не упало поблизости, а жуткой – потому что некоторые улетали в воды Узкого моря, где плескалась Эфориель. Фантастически неточный выстрел мог привести к катастрофе столь же страшной, что и фантастически меткий. Если, промахнувшись по Корнелю и беглецам, янинцы накроют выстрелом левиафана, их цель будет достигнута, хотя сами артиллеристы об этом могут и не узнать.

– Предлагаю поторопиться, – бросил подводник Фернао.

– Я и так тороплюсь! – прорычал чародей сквозь стиснутые зубы, когда смог прерваться.

Корнелю хмыкнул, признав обычное раздражение мастера, которому задают дурацкие вопросы под руку. Эти чувства подводник мог понять и посочувствовать, но все равно ему хотелось, чтобы Фернао торопился побыстрей – гораздо быстрей.

– Я готов, – объявил чародей значительно позднее, чем хотелось бы Корнелю – несколько ядер успело разорваться слишком близко для его душевного спокойствия.

Как бы в доказательство этом Фернао стянул теплую рубаху и сбросил килт. Голого чародея трясло. Пенда последовал его примеру. Коренастый монарх оказался не столь жирным и куда более мускулистым, чем полагал Корнелю. Оба торопливо натянули резиновые комбинезоны, которые приволок подводник, и ласты.

– А теперь, – заметил сибианин, – предлагаю не медлить. Эфориель ждет нас в той стороне, откуда я выплыл на берег.

Он махнул рукой, от всей души надеясь, что Эфориель действительно дожидается седока. Едва ли янинцы могли оглушить ее или отпугнуть разрывными ядрами, но ошибиться в этом отношении подводнику совершенно не хотелось.

– Эфориель? – переспросил король Пенда, пробуя ногой воду. – Женщина? Я правильно понял?

– Не совсем, – с улыбкой ответил Корнелю. – Эфориель – левиафан.

– А-а, – протянул Пенда. – Вы, южане, куда разнообразнее пользуетесь ими, чем мы когда-либо.

– Еще один спор, которому придется обождать, – заметил Фернао, более здравомыслящий, чем король-изгнанник.

Чародей плюхнулся в воду и поплыл брассом. Получалось, при всем его старании, не очень быстро. Пенда плыл на спине, широко загребая руками. На взгляд Корнелю, король-изгнанник больше напоминал не дельфина, а кособокую шаланду, но перспектива утонуть ему вроде бы не грозила.

Корнелю обогнал обоих, что было только к лучшему. Познакомиться с Эфориелью в отсутствие ее седока было бы не слишком приятно. Приближаясь к левиафану или к тому месту, где оставил ее, Корнелю захлопал по воде ладонью, выбивая характерный ритм, на который зверь приучен был откликаться.

И Эфориель откликнулась, выставив из воды зубастое рыло. Корнелю занял место в седле и стал дожидаться пассажиров. Когда те добрались до левиафана, оба уже задыхались от усталости, но ко дну еще не пошли. Подводник звонко шлепнул зверя по гладкой спине, и левиафан устремился на северо-восток, в теплые воды, к теплым ветрам.

Визиты в ункерлантское посольство Хадджадж терпел с трудом. В особенности когда посол Ансовальд вызывал его будто лакея, будто прислужника. Многие настаивали, что ункерлантское самомнение имеет пределы. Ункерлантцы, казалось, настаивали, что не имеет.

Теперь, когда в Бишу пришла осень, нужда одеваться казалась Хадджаджу не столь мучительной, как летом. Кроме того, длинные, свободные ункерлантские кафтаны стесняли его меньше, чем одеяния некоторых иных племен. Необходимость втискивать себя в облегающие рубашки и штаны каунианского стиля едва не заставляла зувейзинского министра иностранных дел радоваться, что Альгарво стерла обе державы с лица земли, избавив его от мучений.

Ансовальд был, как обычно, до грубости прямолинеен.

– Наслышан, – рявкнул он, едва Хадджаджа провели в его кабинет, – что вы проводите консультации с послом Альгарве.

– Это верно, ваше превосходительство, – ответил Хадджадж.

Глаза Ансовальда выступили из орбит.

– Сознаетесь?!

– Едва ли я могу это отрицать, – отозвался Хадджадж. – В конце концов, мой государь почитает необходимым держать меня на службе именно ради исполнения этой обязанности. За последние десять дней я встречался с послом Альгарве, как вы изволили отметить, а также с послами Лагоаша, Куусамо, Дьёндьёша, Янины, горного королевства Орта и вот теперь уже дважды с вашей достопочтенной особой.

– Плетете заговоры против Ункерланта, против конунга Свеммеля, – проговорил Ансовальд, будто не слыша.

– Это, ваше превосходительство, я отрицаю, – спокойно промолвил министр.

– Думаю, вы лжете, – отрезал Ансовальд.

Поднявшись на ноги, Хадджадж поклонился.