Тьма надвигается - Тертлдав Гарри Норман - Страница 134

– Я предпочту видеть его живым медведем в клетке, чем медвежьей шкурой перед кроватью какого-нибудь альгарвейца, – ответила Конберга.

Эалстан печально покосился на нее; больше ему ничего не оставалось – слишком ловко та использовала против брата его же фигуру речи.

Метафорический медведь вернулся полчаса спустя, чистый и мрачнее тучи.

– Альгарвейцы повесили на площади перед банями каунианина, – сообщил он, прежде чем Эалстан и Конберга успели спросить, что случилось. – Одного из тех, что бежали вместе со мной.

Следующим утром Леофсиг отмечался у бригадира, подумывая, не стоит ли ему податься в бега. Если рыжики как следует обработали каунианина, перед тем как повесить, или если тот проболтался сам, пытаясь спасти шкуру, новые хозяева Громхеорта с легкостью могли схватить беглеца.

Но если бы схваченный каунианин заговорил, с тем же успехом альгарвейцы могли ночью вломиться к Хестану в дом и уволочь закованного в кандалы Леофсига. А раз этого не случилось, тот посчитал, что каунианин не выдал никого – а может, рыжики просто не знали, о чем спрашивать.

Во всяком случае, солдаты в юбках не целились в него из жезлов и не выкликали его имени. Некоторые – те, что подружелюбней, – кивнули молодому рабочему. Бригадный надсмотрщик выдал очередной перл скверного фотвежского:

– Работать хорошо!

– Ага, – согласился Леофсиг без особого энтузиазма.

Солдат расхохотался: чувствовалось, что не ему предстояло ворочать булыжники.

Однако Леофсиг, в отличие от многих своих собратьев по несчастью, не жаловался на тяжелую работу. Прежде чем попасть в королевское ополчение, он был учеником, а затем подмастерьем счетовода: работал головой, а не руками. Но в армии он, как это бывает порой с молодыми интеллигентами, открыл для себя радости физического труда. Работа не бывает чистой или нечистой – бывает только сделанной или несделанной, и чтобы превратить ее из второй в первую, требовались только время и усилия, а не глубина мысли. Ворочая камни, Леофсиг мог размышлять о чем угодно, а мог, при желании, и отдохнуть умом.

Кроме того, сначала в армии, а затем на дорожных работах он окреп так, как и надеяться не мог. Между кожей и костями остались только мышцы – куда больше мышц, чем ему мечталось. Прежде чем загреметь в армию, юноша нагулял жирок, но военная служба и дорожные работы заставили бы его сбросить вес, даже если бы между ними не пролегло несколько месяцев в лагере для военнопленных. Едва ли Леофсиг когда-нибудь снова потолстеет.

– Хорошо! – гаркнул альгарвеец-надсмотрщик. – Мы идти. Работать крепко. Булыжник много.

Голос его звучал совершенно счастливо. Многие люди получали больше удовольствия не от работы, а от созерцания чужого труда.

Подгоняемые короткими выкриками, которые, по мнению альгарвейца, должны были вызывать трудовой энтузиазм, поденщики побрели по дороге на северо-запад, пока не добрались до того места, где мостовая кончалась. Юго-западный тракт они уже вымостили до того места, куда уже невозможно было за один день добраться от города, поработать и к закату вернуться назад. Дальше работу продолжали рабочие – в большинстве своем кауниане – из других городов и деревень вдоль тракта.

Инструменты и булыжник, которым будет вымощен проселок, везли запряженные мулами телеги. Окованные железом обода колес грохотали по булыжнику. Шагавший рядом с Леофсигом Бургред морщился при каждом резком звуке.

– Не надо было вчера столько пить, – пожаловался он. – Башка вот-вот отвалится… и я почти об этом мечтаю.

– На проселке колеса так не гремели бы, это точно, – заметил Леофсиг, выказывая больше сочувствия, чем ощущал, – никто не заставлял Бургреда напиваться под угрозой боевого жезла, и если это было первое похмелье здоровяка, то Леофсиг – косоглазый куусаманин. – Конечно, – продолжал он, – в дождь телеги в грязи по уши тонули бы. Рыжикам этого не надобно.

– Я бы сейчас сам в грязь залез, – просипел Бургред. – По уши…

Похоже было, что этим утром ему особенно скверно.

Завидев в траве россыпь луговых сыроежек, Леофсиг сошел с дороги, собрал грибы и запихнул в поясной кошель.

– Лучше сыроежки, чем вовсе ничего, – заметил он Бургреду.

Ему пришлось повторить, потому что колеса телег грохотали особенно. Бургред глянул на юношу с таким видом, словно сейчас он порадовался бы только бледной поганке, которая избавит его от мучений.

Надсмотрщик, как большинство альгарвейцев, был невысокого мнения о продукте, который считали лакомством и фортвежцы, и кауниане.

– Грибы дрянь, – заявил он, высунув язык и скорчив страшную гримасу. – Грибы отрава. Грибы сопля.

И плюнул под ноги.

– Силы горние, – вполголоса пробормотал Леофсиг. – Даже у чучелок больше соображения.

Кауниане и грибы не выходили у него из головы; от Сидрока и от Эалстана он слышал два существенно различных описания каунианской девушки, которую брат повстречал в лесу, когда ходил за грибами. Сидрок едва не обвенчал их, но у Сидрока обыкновенно язык обгонял мысли.

Леофсиг покосился на Бургреда. Упомянув кауниан, юноша тем самым расчетливо поддел здоровяка. Тот откликнулся, но не так, как ожидал Леофсиг.

– Перевешать бы всех ковнян вонючих, – пробурчал он, – как рыжики того поганца перед баней вздернули. Туда и дорога.

– Не так они и плохи, – возразил Леофсиг – на большее он не осмелился, чтобы не подставляться. – Что они тебе такого сделали?

– Ковняне они, – отрезал Бургред. Другого ответа ему, по-видимому, не требовалось.

Среди рабочих было несколько кауниан, но Бургред не потрудился понизить голос. Он полагал очевидным, что светловолосым его мнение о них известно. Возможно, те придерживались подобной же точки зрения – хотя некоторые не могли не слышать его, никто не выказал гнева.

Нет. В лагере для военнопленных Леофсиг познакомился с каунианами ближе, чем прежде. Они умели гневаться. Только не проявляли этого. Если бы кауниане Фортвега осмелились выказать истинные свои чувства, то вскоре стали бы меньшинством еще более ничтожным, чем сейчас.

Прежде чем мысль эта успела развиться, мостовая под ногами Леофсига оборвалась. Телеги остановились, и Бургред испустил театральный вздох облегчения. Альгарвеец-надсмотрщик картинно указал на северо-восток.

– Вперед! – вскричал он.

Даже на его прескверном фортвежском приказ ворочать камни воодушевлял больше, чем если бы его отдал любой соплеменник Леофсига.

Не все камни на телеге были окатанными булыжниками. Немалую части их составляли обломки домов, разрушенных в бою за Громхеорт. Всякий раз, как Леофсигу попадался такой, юноша пытался прикинуть, от какого дома отвалился этот кусок. Пару раз ему удавалось определить происхождение камней, но не больше – остальные были безлики.

Юноша посмеялся про себя. Даже на дорожных работах, не требовавших приложения ума, он не мог не размышлять. На его глазах Бургред приволок с телеги здоровый булыжник, уронил в заранее выкопанную яму и вогнал в землю колотушкой. Много ли он размышлял при этом? Леофсиг очень сомневался. Юноша, впрочем, сомневался и в том, что Бургред много размышлял в любое другое время.

Леофсиг волок на место очередной обломок чьего-то дома, чтобы уложить в дорожное полотно, когда альгарвеец-надзиратель испустил яростный вопль.

– Кто делать? – свирепо вопросил он, указывая на булыжник в десятке шагов от края мостовой. – Кто делать?!

Повод выходить из себя у него был: камень на добрую ладонь выступал острым краем над мостовой.

Бригада молчала. Когда альгарвеец заметил неладное, близ камня уже никого не было. Уложить его мог любой из четверых не то пятерых рабочих. Кто именно – никто не заметил.

– Должно быть, ковнянин какой, – заявил Бургред. – Вздернуть их всех!

– Саботаж плохо, – сообщил надсмотрщик. Слово было сложное, но знать его альгарвеец был обязан по службе. Он покачал головой. – Очень плохо. Саботажник убивать.

– Ага, – пробормотал Леофсиг. – Очень умно. Сейчас точно кто-нибудь признается.