Базилика - Монтальбано Уильям - Страница 30

Только это было не зло, а всего лишь душевное и физическое истощение середины семестра.

— К черту Матфея, Марка, Луку и Иоанна! — выкрикнул Шмидт.

Его скрутило, словно пружину, одной рукой он вцепился себе в волосы. Я поднял баллончик с краской, и Шмидт уставился на меня лихорадочным взглядом, но его глаза смотрели куда-то в другое измерение.

— К черту Марию! — крикнул он. Диас и Гилберт отшатнулись, от ужаса у них перехватило дыхание.

— И ту муху, которая тебя укусила, приятель, — сказал я.

Шмидт был неподвижен, но, когда я легонько сжал ему локти, он обмяк. Он едва переставлял ноги, когда я почти тащил его по коридору. Должно быть, мы здорово шумели, но ни одна дверь не открылась, даже чуть-чуть. Любопытство в семинариях не поощряется.

В общей ванной комнате я поставил Шмидта под душ. Он заплакал, когда на него полилась холодная вода. Потом я заставил его одеться и отвез на такси в особую клинику, о которой в Ватикане никогда не упоминают. С ним будет все в порядке, подумал я, но оттуда его уже не выпустят.

После того как он послал Марию.

Позже тем же утром в штаб-квартире полиции Ватикана я обнаружил самого счастливого человека в Риме.

— Паоло, это просто фантастика, — Марко Галли был переполнен радостью. — Дело Карузо раскрыто. Ты молился? Я молился. Честно, молитвы иногда бывают услышаны. У нас есть признание, признание!

— Кто признался?

— Увидишь. Скорее. Я с нетерпением жду допроса.

Я поспешил. Полицейский, раскрывший свое первое убийство, немного напоминает подростка на первом свидании: многое может пойти неправильно.

В участке полиции Ватикана только две камеры, и в одной из них в то утро были сложены картонные коробки с молитвенниками. В узком коридоре рядом с другой камерой Галли поставил двух швейцарских гвардейцев в полосатой униформе сторожить беднягу, который там находился. Он был похож на привидение — невысокий, худощавый, потрепанный мужчина, чье лицо рассказывало о перенесенных им тяготах не менее красноречиво, чем его грубые руки — о тяжелом труде. На нем был поношенный, лоснящийся от времени костюм священника. Пронзительные черные глаза мгновение внимательно изучали меня, а потом он тупо опустил взгляд и продолжил рассматривать терракотовый пол. Глядя на него, вы ни за что не назвали бы его убийцей. Но этот приятель уже бывал раньше в тюрьме. Я это знал.

— Кто он?

— Говорит, что священник, но, на мой взгляд, что-то не очень он похож на священника. Он откуда-то из тех краев, что раньше назывались Чехословакией. Это все.

Он бросил мне папку из плотной бумаги.

Из исписанного круглым школьным почерком швейцарского гвардейца единственного листка следовало, что отец Ян Певеч появился у ворот святой Анны накануне ночью, чтобы признаться — ибо это его долг — в том, что это он ударил человека деревянной сувенирной статуэткой на крыше базилики Святого Петра.

— Это же обо мне! Это тот человек, который меня ударил.

На губах Галли блуждала улыбка победителя.

— Так и есть.

Я снова заглянул в папку и перевернул листок. На обороте ничего не было.

— А где сказано, что он убил Карузо?

— Он этого не сказал. Пока. Но скажет. Мы допросим его, обдерем его, как артишок, листик за листиком.

— Марко, этот человек говорит на каком-нибудь из существующих языков?

— Конечно, говорит, но, увы, это не итальянский. Он разговаривал по-немецки со швейцарцем.

Галли с надеждой посмотрел на меня. Я покачал головой.

— Его молитвенник на латыни. Мое знание латыни, скажем так, оставляет желать лучшего. Может, ты…

— А если серьезно?

— Полагаю, остается слабая надежда, что он знает английский.

На самом деле Ян Певеч говорил по-английски чисто и правильно. Он сидел на стуле с жесткой спинкой прямо, словно кол проглотил, аккуратно поставив ноги вместе и положив на колени сцепленные руки. Кольцо на правой руке было единственной приметной вещью. Оно выглядело неуместно и не соответствовало его сану. Во всем остальном он был идеальным арестантом. Да к тому же он признался.

По словам Певеча, он много лет был священником, но в Риме впервые. Он не сказал почему, но думаю, мы все понимаем — причина крылась в том, что из всех государств-сателлитов Советского Союза во времена «холодной войны» Чехословакия подавляла церковь жестче всех.

Видимо, вследствие этого среди сравнительно небольшого количества многострадальных чешских священников, переживших коммунистов, возникла неофициальная традиция паломничества. Они приезжали в Рим, чтобы отпраздновать рождение нового дня — новую зарю их церкви — молитвами с купола Святого Петра. На протяжении многих лет, по словам Певеча, он мечтал об этом путешествии. Это превратилось в навязчивую идею.

Несмотря на темноту, рассказывал Певеч, он легко прошел в базилику с помощью не такого уж секретного ключа от «двери священника». Это был простительный грех — прокрасться мимо предостерегающих знаков на галерею, ведущую к куполу. Он любовался куполом, величие которого превосходило его воображение, а перед рассветом опрометчиво решил выйти на залитую светом звезд крышу. Он оставался там, намереваясь уйти утром, с туристами. Услышав шаги мужчины, он понял, что это не турист. Он спрятался, но когда мужчина подошел слишком близко, Певеч ударил его, а потом сбежал вниз по галерее. Это был грех, и с тех пор он тяжким грузом лежал на его совести. Он совершил ужасный неоправданный проступок и сожалел об этом. Он пришел, чтобы сознаться и понести наказание.

Почему он ударил незнакомца без предупреждения или причины? Я задал этот вопрос. Певеч безучастно уставился на меня, оставив вопрос без ответа. Он видал и более опытных дознавателей, чем я. Но потом я понял, в чем дело.

— Спроси его, почему он убил Карузо, — попросил Галли.

Я задал другой вопрос:

— Когда вас посвятили в сан, святой отец?

— В 1948 году.

— В Чехословакии, при коммунистах?

Едва заметный кивок.

— Святой отец, сколько времени вы провели в тюрьмах при коммунистах?

Последовала длинная пауза, и когда он заговорил, голос зазвучал так тихо, что я едва его услышал.

— Двадцать семь лет, четыре месяца и девять дней.

Я ожидал чего-то в этом роде. Но не целую жизнь. Боже! Двадцать семь… за то, что он был священником.

— Ради веры это почти ничего, — сказал он с достоинством и одновременно с некоторой скромностью.

— Откуда у вас это замечательное кольцо, отец?

Он нервно покрутил его левой рукой и спокойно ответил:

— Это подарок, который я получил после освобождения. От Его святейшества… не этого, а того, раньше.

Мы могли бы проверить, разослать факсы в Прагу, Братиславу или любой другой уголок несуществующей ныне страны, в которой он родился, но я знал, что это бессмысленная бюрократическая формальность. Он говорил правду, невероятную, но неопровержимую. Этот праведник никого не убивал.

В небольшой комнате воцарилась тишина, постепенно становясь невыносимой. До ряби в глазах я разглядывал досье. Певеч смотрел в никуда.

— Отец Певеч, — сказал я, когда мое терпение кончилось, — ваше пребывание на куполе нас не интересует. А также ваши действия на крыше. Если хотите знать, то вы меня ударили, но у меня очень крепкая голова…

Впервые в заключенном, отсидевшем двадцать семь лет, затеплилось что-то человеческое.

— Вас! Я не хотел ударить вас так сильно. А потом вы упали… мне так жаль…

— А теперь позвольте мне рассказать вам, что, как мне кажется, произошло на самом деле. Вы видели что-то, произошедшее на крытой галерее под куполом. Когда пришел тот человек — это был я, — вы набросились на него, потому что боялись, что каким-то образом «органы», — я сделал паузу, чтобы намекнуть на то, что речь идет именно о той организации, с которой он познакомился при коммунистах, — что «органы» непременно постараются вовлечь вас, даже обвинить в этом. Вы ударили меня и убежали по переходу, по которому туда поднялись…