Последний завет - Борн Сэм - Страница 2

С бешено колотившимся сердцем он мчался по лестнице вниз. Чем ниже он спускался и чем тише становились крики наверху, тем спокойнее у него было на душе. Сюда еще никто из воров не добрался. Пока им хватало восемнадцати экспозиционных залов наверху. А здесь никого нет и никто его не обидит…

Салям добрался до какой-то двери и осторожно толкнул ее — та на удивление легко подалась. В комнате царил полумрак. Пол устилали бумаги, тут и там валялись выпотрошенные ящики письменных столов. Салям понял, что оказался в музейной конторе. Здесь нечего было грабить, хотя… По полу змеились оборванные шнуры и электрокабели. Кто-то все же вынес отсюда всю оргтехнику — телефоны, компьютеры, факсы…

«Может, они в спешке забыли хоть что-нибудь ценное?» — в отчаянии подумал Салям, озираясь по сторонам. Его взгляд упал на стол, ящики которого были на месте. Он открыл их все с помощью ножа, но в них было пусто. А самый последний не сумел выдвинуть — сломалось лезвие.

Все! Похоже, ловить тут нечего.

Салям с досады плюнул и направился было к выходу, но едва он отошел от стола, как тут же налетел носком сандалии на что-то выступающее из каменного пола. Скривившись от боли, он глянул под ноги и поразился своему невезению. Все напольные каменные плиты были пригнаны ровнехонько одна к другой, и лишь одна из них чуть выдавалась вверх. Надо же было наткнуться именно на нее! Салям опустился на корточки, потирая ушибленные пальцы на ноге. Затем, ни о чем еще не думая, запустил пальцы в щель между камнями и попытался расшатать ту плитку, которая выпирала. Он сам удивился тому, как легко камень подался из своей ниши. Салям опустил в нее руку и самыми кончиками пальцев нащупал что-то твердое и металлическое. О Аллах, наконец-то! Деньги!

Скорчившись на полу и изо всех сил — словно это помогло бы — вжимаясь щекой в холодный каменный пол, он пытался подковырнуть ногтями жестянку. После нескольких бесплодных попыток ему это удалось, и Салям, затаив дыхание, начал вытягивать находку вверх. Наконец он вытащил ее на свет божий и встряхнул. Внутри что-то глухо стукнуло, но на монеты не было похоже.

Он поднялся, сел за стол и, взяв обломок ножа, принялся внимательно рассматривать коробку со всех сторон. Больше всего она напоминала узкий ученический пенал. Заметив щель под крышкой, Салям втиснул туда краешек лезвия и потянул наверх. Действуя с осторожностью и отжимая разные края, он наконец сумел расколоть жестяную раковину…

И в следующее мгновение его постигло горькое разочарование. Внутри оказалась небольшая глиняная табличка с полустертыми каракулями. Десятки и сотни точно таких же табличек потоптали наверху в первые же минуты штурма музея. Салям огорченно вздохнул и уже хотел было запустить черепком в стену комнаты, но в последнюю секунду рука его дрогнула. Ведь если эту табличку спрятали от чужих глаз, значит, она чем-то отличалась от прочих, разве нет? Значит, она чего-то стоит?..

Салям машинально сунул ее в карман, отряхнул штаны и стал подниматься по лестнице обратно. Через несколько минут он с трудом протиснулся на улицу, обшариваемый жадными взглядами и поносимый последними словами теми, кто лез внутрь музея. Оказавшись на свежем воздухе, он быстро огляделся по сторонам и скрылся во тьме. Карман его чуть оттягивал плоский предмет, ценность которого ему не суждено было постичь.

ГЛАВА 1

Тель-Авив, суббота, три года спустя

На площади толпились знакомые все лица. Ультралевые, длинноволосые нью-хиппи, девчонки с пирсингом в носу и прочая публика, никогда не упускавшая случая погорланить на митингах теплыми субботними вечерами. Они вдохновенно исполняли свой традиционный гимн «Шир л'шалом», [1]размахивали видавшими виды транспарантами, обжигали себе пальцы горячим воском, стекавшим с толстых свечей, и щеголяли в футболках с портретами Ицхака Рабина, [2]народного героя, в честь которого эта площадь — крошечный кусочек Земли обетованной — получила несколько лет назад свое имя. Одни активисты раздавали направо и налево листовки и портреты Рабина, другие сидели тесными кружками и терзали свои гитары, а теплый средиземноморский ветерок подхватывал слова их песен и нес дальше.

Но сегодня здесь собралось и много других. Наряду с ветеранами пацифистских митингов и мирных маршей здесь были и мицрахим — еврейский пролетариат из Северной Африки, представители беднейших городов и социальных слоев Израиля. С некоторых пор их тоже смело можно было причислять к числу активных участников местной политической жизни. «Мы, как никто, знаем арабов! — таков был излюбленный лозунг этих уроженцев Марокко, Туниса и Ирака. — Мы знаем, что это за люди и на что они способны!» Это были самые непримиримые оппоненты левых и пацифистов, и все же сегодня они также собрались на площади Рабина.

Операторы всех израильских и главных мировых телекомпаний мира, включая Би-би-си и Си-эн-эн, медленно поворачивали объективы камер из стороны в сторону, давая своим зрителям общий обзор и время от времени выхватывая из толпы крупным планом отдельные, особенно примечательные лица. В какой-то момент, например, их внимание привлекла группа людей, которая трясла транспарантами на русском языке — эмигранты из бывшего СССР, которые также чаще всего занимали самую жесткую линию по отношению к арабам. Оператор Эн-би-си примеривал крупный план к весьма причудливой парочке: молодой человек в кипе стоял в обнимку с шоколадного цвета эфиопкой, закутанной, как в одеяло, в тонкую шаль. Оба держали в руках свечи, огонь которых отбрасывал фантастические блики на их лица.

Позади толпы, никем не замечаемый, стоял высокий старик с суровым лицом и остановившимся взглядом, устремленным куда-то вперед, поверх голов собравшихся. То и дело он совал руку во внутренний карман пиджака, словно проверяя, по-прежнему ли на месте спрятанное там сокровище.

Вокруг высокого подиума, воздвигнутого специально по такому случаю, перед самой толпой суетились репортеры, репетировавшие или уже выдававшие на камеру свои первые впечатления о происходящем. Громче и складнее других тараторил один американец:

— Итак, мы снова в Тель-Авиве, на площади Рабина, где в этот вечер проходит многотысячный митинг, участники которого готовятся отметить исторический момент в жизни израильского и палестинского народов. Всего через несколько дней лидеры двух стран прибудут с визитом в Вашингтон и на лужайке перед Белым домом в торжественной обстановке поставят свои подписи под мирным соглашением, которое положит конец кровавой вражде, сотрясающей Святую землю на протяжении последних почти ста лет. В настоящий момент лидеры Израиля и Палестины продолжают активные переговоры за закрытыми дверями в Иерусалиме, который находится отсюда менее чем в часе езды. Именно в эти минуты они заняты согласованием окончательных положений исторического документа. Я только что сказал, что переговоры проходят в Иерусалиме, и это глубоко символично. Но гораздо символичнее конкретное место, выбранное для встречи сторон. Это здание правительства Израиля, когда-то служившее штаб-квартирой британским колониальным властям, расположенное точно на границе между традиционно арабским восточным Иерусалимом и западным, считающимся столицей мирового еврейства…

Впрочем, историческое подписание еще впереди, но главные события уже начинают разворачиваться прямо на наших глазах, здесь, в центре Тель-Авива. Где-то через час мы ожидаем прибытия на митинг израильского премьера, с уст которого наконец должна сорваться короткая фраза: «Кен л'шалом!» — что означает «Да — миру!». Этот, безусловно, крупный политический шаг призван продемонстрировать всей мировой общественности и прежде всего его собственным соотечественникам, что настало время собирать камни и забыть о многолетней вражде…

Не открою большого секрета, если скажу, что не всем это понравится. У израильского премьера хватает оппонентов, которые открыто заявляют, что он не имел права договариваться с палестинской стороной от имени израильского народа, что он не должен соглашаться на эвакуацию израильских поселений с Западного Берега реки Иордан и, главное, что ему не удастся официально добиться разделения Иерусалима. Последнее — главный камень преткновения в отношениях как между арабами и израильтянами, так и между самими евреями. До самого последнего времени официальный Израиль настаивал на еврейской целостности Иерусалима. И новая позиция израильского премьера — тягчайший грех в глазах некоторых его соотечественников… Секундочку, режиссер передает мне, что премьер-министр уже прибыл…