По воле судьбы - Маккалоу Колин - Страница 166

— Тогда куда же?

— В Египет.

— Это недостаточно далеко.

— Да, но он послужит нам отправной точкой. Есть еще один мир, мир Индии и Серики. Думаю, там не откажутся хорошо заплатить, чтобы заполучить римского генерала. Я мог бы служить тому миру. Египтяне знают, как попасть на Тапробану. А на Тапробане кто-нибудь знает, как попасть в Индию или в Серику.

Корнелия широко улыбнулась.

— Магн, это замечательная идея! Да, мы поедем в Серику! Ты, я и Секст!

Он не собирался задерживаться в Митиленах, однако, услышав, что великий философ Кратипп находится там, захотел с ним увидеться.

— Для меня честь принимать тебя, Помпей, — сказал старик в простой белой одежде, поглаживая длинную белую бороду.

— Нет, это для меня честь, Кратипп.

Помпей стоял, глядя в ревматические глаза и удивляясь, что не находит в них ни малейших признаков мудрости. Разве философы не должны выглядеть мудрецами?

— Давай пройдемся, — сказал Кратипп, беря гостя под руку. — Этот сад очень красив. У него римский стиль. Мы, греки, не умеем сажать сады. Я всегда думал, что уважение к природе — врожденное достоинство римлян. Мы, греки, выражаем нашу любовь к красоте через вещи, и только, а вы, римляне, имеете талант вставлять свои вещи в природу, причем так, словно они всегда там и были. Мосты, акведуки… Такие воздушные! Мы никогда не понимали красоты арки. Но природа нелинейна, Гней Помпей, — продолжал Кратипп. — Природа кругла, как земля, на которой мы живем.

— Я никогда не мог себе это представить.

— Разве Эратосфен не доказал своими промерами тени, что земля — это шар? Плоскость имеет края. А если есть края, почему тогда воды океана давным-давно не стекли с них? Нет, Гней Помпей, мир — это шар, замкнутый на себя, как кулак. И в этом, знаешь ли, есть своя бесконечность.

— Интересно, — сказал Помпей, подбирая слова, — мог бы ты рассказать мне что-нибудь о богах?

— Я многое могу рассказать тебе, но что именно ты хочешь знать?

— Ну, что-нибудь об их обличье, а также о сути. Что такое божественность, например.

— Я думаю, вы, римляне, ближе к ответу, чем греки. Мы воспринимаем наших богов как своего рода людей, со всеми их ошибками, страстями, амбициями и пороками. А римские боги — настоящие римские боги — не имеют лица, тела, формы. Вы говорите — numina. Воздух, часть воздуха. Бесконечность.

— Но как они существуют, Кратипп?

Водянистые глаза, очень темные, но с особым кольцом вокруг радужной оболочки. Arcus senilis. Знак близкой смерти. Скоро он уйдет из этого мира. Соскользнет со своего шара.

— Они существуют сами в себе.

— Нет, на кого они похожи?

— На самих себя. Нам невозможно понять, как это выглядит, зрение тут бессильно. Мы, греки, придаем им человеческий облик, потому что ничего больше не можем придумать. И наделяем их сверхсилами, чтобы они отличались от нас. Но я считаю, — понизил голос Кратипп, — что все боги фактически являются частью одного великого Бога. И тут опять вы, римляне, подходите ближе всех к этой истине. Вы знаете, что все ваши боги — часть одного великого бога, Юпитера Наилучшего Величайшего.

— И этот великий Бог живет в воздухе?

— Он, я думаю, живет везде. Вверху, внизу, внутри, снаружи, вокруг, около. Я думаю, что и мы — его часть.

Помпей облизнул пересохшие губы и задал главный вопрос.

— Мы будем жить после смерти?

— А-а! Извечный вопрос. Попытка соотнесения с бесконечностью.

— По определению, боги бессмертны. А мы умираем. Но продолжаем ли потом жить?

— Бессмертие — это не бесконечность. У него много видов. Боги живут дольше нас, но бесконечны ли их жизни? Я думаю — нет. Я думаю, бог рождается, а потом возрождается несчетное число раз. А в бесконечности нет изменений. Она не имеет ни начала, ни конца. Что будет за смертной чертой, я не знаю. Но ты, Гней Помпей, без сомнения, продлишься на этой земле. Твое имя и твоя слава будут жить тысячелетия после того, как ты исчезнешь. Разве это не утешительно? Разве в этом нет приближения к божественной сути?

Помпей ушел раздосадованный. Вот так всегда! Прижми грека, и ничего не получишь. Своего рода шар. Бесконечность.

Он отплыл из Митилен с Корнелией Метеллой, Секстом и двумя Лентулами, по пути изредка причаливая к островам восточной части Эгейского моря, но нигде не останавливаясь дольше чем на ночь. Никто из знакомых ему не встречался, пока корабль не обогнул Ликию и не причалил к Атталии. Там толклись около шестидесяти почтенных отцов из его бывшего окружения. Они ужасно смутились. Но Атталия не подкачала. Она уверила Помпея в вечной преданности и выделила ему двенадцать прочных трирем. Вместе с ними Помпей получил и письмо от Гнея Помпея-младшего, все еще находящегося на Коркире. Как, однако, быстро разносятся вести!

Ответ Помпея был краток.

В начале сентября Помпей покинул Аттилию скрытно от Лентулов и шестидесяти сенаторов. Он взял лишь три триремы, а девять велел перегнать на Коркиру.

Они ненадолго остановились в киликийской Сиедре, потом направились на Кипр, в Пафос. Префектом Кипра теперь был один из сыновей Аппия Клавдия Пульхра Цензора, и он вполне искренне сочувствовал гостю.

— Мне жаль, что твой отец так безвременно умер, — сказал Помпей.

— И мне, — ответил Гай Клавдий Пульхр, но не очень печально. — Хотя, ты знаешь, он в конце совсем спятил.

— Я слышал. По крайней мере, Фарсал его миновал.

Как трудно выговорить это слово: Фарсал!

— Да. Мы с ним всегда были на твоей стороне, но поручиться за других Клавдиев я не могу.

— Это понятно. Сейчас все роды разделились.

— К сожалению, тебе нельзя здесь остаться. Антиохия и Сирия присягнули в верности Цезарю, а Сестий в Тарсе всегда его одобрял. В любой день можно ждать, что он публично заявит об этом.