Рони, дочь разбойника - Линдгрен Астрид - Страница 33

– Он умер!

Но тут Лысый Пер открыл глаза и с упреком поглядел на Маттиса.

– Нет, я не умер, – прошептал он. – Неужто ты думаешь, что я такой невежа, что уйду от вас, не попрощавшись?

Потом он снова закрыл глаза и долго лежал так, а все молча стояли вокруг и вслушивались в его прерывистое дыхание.

– А вот теперь пора, – тихо сказал Лысый Пер и снова открыл глаза. – Теперь, братья мои, прощайте… Я умираю…

И он умер.

Рони никогда не видела, как умирают люди, и она заплакала.

«Но ведь старик так устал жить, – подумала она. – Особенно за последние дни. Может, он ушел куда-нибудь отдохнуть, и мы только не знаем куда».

А Маттис шагал по залу из угла в угол, рыдая в голос и выкрикивая:

– Как же так? Ведь он всегда был, а теперь его нет. – Маттис все повторял и повторял эти слова: – Как же так? Он всегда был, а теперь его нет!

И тогда Ловиса сказала:

– Маттис, неужели ты не знаешь, что никому не дано быть всегда. Мы рождаемся, живем и умираем, таков закон жизни. Чего же ты убиваешься?

– Как мне его не хватает! – вдруг закричал Маттис. – Просто сердце останавливается в груди.

– Хочешь, я тебя обниму? – спросила Ловиса.

– Да! Обними, обними поскорей! – крикнул Маттис. – И Рони пусть тоже обнимет.

Так и сидел он, попеременно прижимаясь то к Ловисе, то к Рони, и оплакивал Лысого Пера. Сколько он себя помнил, Лысый Пер всегда был рядом с ним, а теперь его не стало.

На другой день они похоронили Лысого Пера у реки. Зима придвинулась еще ближе. Впервые пошел снег, и белые сырые хлопья падали на гроб, который несли на руках Маттис и его разбойники. Гроб этот Лысый Пер выстругал себе сам, еще когда был молодым, и всю свою жизнь хранил его в чулане для одежды.

«Разбойнику гроб может понадобиться в любую минуту», – говаривал в свое время Лысый Пер, а все последние годы удивлялся, что он ему все еще пока не понадобился.

«Все равно рано или поздно он мне пригодится».

И вот теперь пригодился.

Траур по Лысому Перу омрачил жизнь живущих в замке. Всю долгую зиму Маттис ходил мрачнее тучи, да и все разбойники тоже были невеселы, потому что их настроение всегда зависело от настроения Маттиса. А Рони с Бир-ком от всей этой печали убегали в лес. Там, как и везде, теперь воцарялась зима. И когда Рони мчалась на лыжах вниз по склону горы, то забывала обо всем печальном. Но стоило ей переступить порог замка и увидеть мрачного Маттиса, который молча и неподвижно сидел у камина, как горе снова обступало ее.

– Утешь меня, Рони, – просил Маттис. – Расскажи что-нибудь…

– Скоро снова придет весна, и тебе станет легче, – говорила она, но Маттис в это не верил.

– Лысый Пер никогда больше не увидит весны, – говорил он со вздохом.

И на это у Рони не было слов утешения.

Зима казалась бесконечной, но все же она кончилась, и пришла весна. Она всегда приходит, не считаясь с тем, умер ли кто-нибудь или нет. Маттис повеселел, как всегда весной, он уже насвистывал и распевал песни, когда во главе своих разбойников скакал через Волчью Пасть. А там, внизу, его уже поджидал Борка со своими людьми. Эге-гей! Сейчас после долгой зимы снова начнется развеселая разбойничья жизнь! И оба атамана, и Маттис, и Борка, радовались этому, ведь ничего другого, кроме как разбойничать, они не умели делать. Они родились разбойниками и останутся ими всю свою жизнь.

А вот дети их оказались куда умнее и радовались совсем другим вещам. Например, тому, что уже почти растаял снег и они снова смогут ездить верхом, или тому, что скоро, очень скоро переберутся в Медвежью пещеру.

– А еще, Бирк, я рада тому, что ты не хочешь быть разбойником.

Он рассмеялся:

– Я же поклялся! Вот только на что мы будем с тобой жить, когда вырастим?

– Известно на что, – сказала Рони. – Мне Лысый Пер сказал, мы будем искать серебряные самородки.

И она рассказала Бирку секрет о серебряной горе, которую маленький серый гном показал Лысому Перу в благодарность за то, что тот спас ему жизнь.

– Он говорил, что там попадаются самородки серебра величиной с валун, – сказала Рони. – И кто знает, может, так оно и есть. Лысый Пер клялся, что это чистая правда. Я знаю, где эта гора. Мы можем поскакать туда на конях и увидеть все своими глазами.

– Это не к спеху, – ответил Бирк. – Только никому об этом не болтай, а не то туда побегут все разбойники и растащут до нас все самородки.

Рони рассмеялась:

– Ты такой же хитрый, как и Лысый Пер. Ведь наши разбойники ненасытны на добычу, как ястребы. Поэтому Лысый Пер и не велел мне никому, кроме тебя, об этом рассказывать.

– Пока, во всяком случае, мы вполне обходимся и без серебряных самородков, сестра моя. Нам здесь, в Медвежьей пещере, нужны совсем другие вещи.

Весна все больше вступала в свои права, а Рони никак не решалась сказать отцу, что хочет снова перебраться в Медвежью пещеру. Но Маттис и сам все понимал, и никогда нельзя было предсказать, как он поступит.

– Моя старая пещера великолепное место! – воскликнул он вдруг ни с того ни с сего. – А весной там особенно прекрасно. Как ты считаешь, Ловиса?

Ловиса хорошо знала своего мужа с его внезапными переменами настроения, и слова Маттиса нимало ее не удивили.

– Перебирайся туда, детка, – сказала она, – раз отец тебе это советует. Но мне тебя будет очень не хватать.

– А осенью ты ведь вернешься домой, как всегда, – сказал Маттис, словно Рони со дня рождения каждую весну уходила из замка, а осенью возвращалась.

– Ага, как всегда, – заверила его Рони, удивленная тем, что все обошлось так легко.

Она– то ожидала слез и криков, а тут перед ней сидел Маттис с таким же веселым видом, какой у него бывает, когда он вспоминает свои дурацкие детские проделки в старом свинарнике.

– Да, когда я жил в Медвежьей пещере, я был о-го-го какой бесстрашный, все мне было нипочем. Да и вообще, если хочешь знать, та пещера – моя, не забывай об этом. Может статься, я буду навещать вас время от времени.

Когда Рони рассказала Бирку об этом разговоре, он великодушно усмехнулся:

– По мне, пусть приходит. Время от времени. Если его курчавая черная голова не будет там постоянно маячить, это уже счастье.

Раннее утро. Прекрасное, как утро первого дня творения. Рони и Бирк отправились в Медвежью пещеру. Вот они идут по лесу, а вокруг торжествует весна. На всех деревьях, зеленых кустах, во всех водоемах бушует бурная жизнь: всё щебечет, шелестит, стрекочет, поет и плещется, везде звенит юная и яростная весенняя песнь.

И вот они наконец добираются до своей пещеры, до своего дома, скрытого в глухом лесу. Тут все как и прежде, ничто не изменилось, все хорошо знакомо, все на своих местах. И река, которая гудит там, глубоко внизу, и лес, освещенный утренним солнцем. Но весна эта новая, хоть и такая же, какими вообще всегда бывают весны.

– Ты только не пугайся, Бирк, я сейчас должна выкричаться. Ты слышишь весну?

И Рони закричала пронзительно и громко, как птица. Это был яростный, ликующий крик. Он разнесся далеко-далеко над лесами, над горами и над рекой.

Конец