Приходи в воскресенье - Козлов Вильям Федорович - Страница 89

10

Бывает такое настроение, когда человеку осточертеет все на свете. Взял бы вскочил на первый попавшийся поезд и уехал куда глаза глядят… Мне надоело вечно ждать Юльку, все еще не решился вопрос о моем назначении, хотя из горкома позвонили и попросили пока никуда не уезжать из города, надоело сидеть в конторе колхоза «Рассвет» и составлять документацию на новый поселок, который неизвестно когда будет построен. Ждать, ждать, ждать… Мне надоело ждать у моря погоды. Надоело бессонной ночью ждать, когда наступит хмурое осеннее утро.

Как-то вечером я набрал номер телефона начальника треста «Севзаптрансжелдорстрой» и снова предложил ему свои услуги. Мой дорогой бывший шеф, ни минуты не раздумывая, сказал, что рад снова принять меня в свои отеческие объятия. Должность прежняя, квартирой со временем обеспечат, а пока поживу в общежитии. И посоветовал, не мешкая, собирать свои манатки и приезжать в Ленинград.

Это меня подбодрило, и я позвонил Бутафорову. Услышав, что я собираюсь уезжать из Великих Лук, Николай вспылил и обозвал меня тряпкой и предателем. Таких трудов стоило восстановить меня на работе (пока еще никто меня не восстановил!), а я дезертирую!.. В общем, мы с ним крепко поругались и оба в раздражении бросили трубки. Я энергично стал готовиться к отъезду. На первое время я решил взять с собой самое необходимое, а потом, когда устроюсь в Ленинграде, вернусь сюда и сдам квартиру, а вещи отправлю контейнером.

Главное, принять какое-нибудь решение, покончить с этой проклятой неопределенностью! Бегом из этого города! Не было и, видно, не будет мне счастья в Великих Луках!

В разгар моих лихорадочных сборов раздался настойчивый звонок в дверь. Я открыл: на пороге стояла Юлька. И была она сегодня на удивление нарядная, в шерстяном с разноцветными полосами платье, светлом, расстегнутом на все пуговицы плаще. На волосах и ресницах блестели мелкие капельки. Косынок и шапочек Юлька не носила.

— Здравствуй, дорогой, — улыбнулась она. — Не ждал?

Я молча пропустил ее в прихожую и закрыл дверь. Юлька сразу увидела чемоданы па полу, вытащенные из шифоньера костюмы и рубашки. В лице ее что-то дрогнуло, глаза потемнели, и в них обозначились зеленые ободки. Однако ничего не сказала, перешагнув через раскрытый чемодан, подошла к Мефистофелю, разлегшемуся на письменном столе, и стала его гладить. Кот приоткрыл один глаз и, узнав ее, соизволил коротко мурлыкнуть в ответ.

— На улице ветер, холодно, а у тебя тепло, — не оборачиваясь, произнесла она. Что-то в ее рослой стройной фигуре неуловимо изменилось. Обычно резкая, самоуверенная Юлька сейчас показалась мне маленькой и беззащитной. Окропленные дождем волосы распались на отдельные пряди. Белый лоб наморщен: Юлька о чем-то напряженно думает. О чем? Я никогда не знаю, о чем она думает. Может быть, это и хорошо? Юлька всегда вызывает у меня глубокий интерес и любопытство. С ней не соскучиться. Всегда что-нибудь новенькое… Интересно, что она мне сегодня приготовила?..

Мне захотелось подойти к ней, обнять и зарыться лицом в пахнущие свежестью и дождем волосы. Глядя на ее профиль, я подумал, что, куда бы я ни уехал, хоть на край света, эта девушка повсюду в мыслях будет со мной. Где бы я ни был и ни жил, я всегда буду думать о ней. И это мучительное ожидание встречи с ней протянется через всю мою жизнь…

Юлька почувствовала мой взгляд и обернулись. На губах улыбка, но я заметил в ее широко раскрытых глазах маленькие горячие искорки. Это были слезы. Я никогда не видел Юльку плачущей. Да и сейчас она, наверное, и не подозревала, что в ее глазах слезы.

Я швырнул в широко распахнутую пасть чемодана скомканный свитер, затем присел на корточки, чтобы поплотнее втиснуть его, по тут крышка чемодана опустилась и ударила меня по пальцам.

— Так тебе н надо, — сказала Юлька. — Вытряхивай свои чемоданы!

— И не подумаю, — сказал я. — Мой поезд отправляется через четыре часа.

— Покажи билет… — не поверила она.

Продолжая возиться с чемоданом, я кивнул на письменный стол. Юлька взяла придавленный бронзовым подсвечником купейный билет до Ленинграда. Долго рассматривала его, даже компостер на свет посмотрела. Потом безвольно опустила руки и растерянно уставилась на меня. Губы ее припухли, как у ребенка, который собирается заплакать, но плакать Юлька не умела. Зеленый ободок в ее чуть раскосых глазах становился все шире. Теперь глаза у нее стали зеленые, как у Рыси…

Глядя в эти глаза, я чувствовал, как моя уверенность в необходимости срочного отъезда тает, как снежный ком… Однако я гнал эти мысли прочь и убеждал себя, что отступать теперь поздно…

— А как же он? — тихо спросила она.

— Кто он? — не понял я.

— Мефистофель.

— Возьму с собой, — сказал я. — А хочешь — подарю тебе.

— Его нельзя подарить, — сердито ответила Юлька. — Мефистофель сам себе выбирает хозяина. И сдается мне, что ему никуда уезжать не хочется.

— Мне тоже, — вздохнул я.

— Зачем же ты тогда уезжаешь?

— Ты знаешь, — ответил я.

— Но ведь я люблю тебя!

— Нет, Юлька, ты любишь только себя.

— О, как ты ошибаешься! — покачала она головой. — Я себя ненавижу!

— А я люблю тебя.

— Тогда распакуй чемоданы, — потребовала она. — Пусть все будет, как было.

— Как было, больше никогда не будет, — твердо сказал я.

— Чего же ты хочешь?

— Уехать отсюда, так будет лучше для нас обоих, — не очень-то уверенно ответил я.

— Тебе, может быть, будет и лучше, живо возразила она. — Мне — нет!

— Мне надоело вечно тебя ждать, Юля, — честно признался я, опускаясь на заскрипевшее кресло. — И потом, ты и сама не знаешь, любишь меня или нет.

— Я все время об этом думала, Максим, — сказала она, садясь в своем нарядном платье на пол, рядом со мной. — Поэтому и не приходила к тебе…

— И что же ты надумала? — полюбопытствовал я.

— Я ведь никогда не любила и не знаю, что это такое.

Я отворачивался, тщетно стараясь не смотреть на ее красивые ноги, почти полностью выглядывавшие из-под коротенького платья. В конце концов я захлопнул чемодан и уселся на него, боком к Юльке.

— Тут я тебе ничем не могу помочь, — вздохнул я.

— Наверное, все-таки я тебя люблю, — помолчав, сказала Юлька. — Потому что… — она прикусила пухлую губу. — Потому что я хочу от тебя ребенка…

— Юлька! — ошарашенно воскликнул я и, не в силах справиться с охватившим меня радостным волнением, вскочил на ноги. Юлька тоже вскочила и, сверкая зелеными глазищами, гневно крикнула:

— А ты бесчувственный чурбан! Ты знаешь, где я сейчас была? Знаешь? — подбежала к письменному столу и, напугав Мефистофеля, схватила сумку. Вывернув содержимое на пол, схватила пузырек с какими-то таблетками и показала мне. — Я была у знакомой медички…

— Что это? — глупо спросил я.

Юлька метнулась к окну, распахнула форточку и вышвырнула пузырек. Когда она подошла ко мне, глаза у нее были несчастными.

— У тебя будет сын, — сказала она. — А теперь, если хочешь, уезжай…

— Что же ты молчала, Юлька, — ошалело бормотал я, целуя ее, тормоша, заглядывая в глаза. — Маленькая, ты моя дурочка!

Юлька высвободилась.

— Сейчас же порви билет! — приказала она.

Я разорвал твердый прямоугольник на несколько кусочков и подбросил в потолок, затем схватил свою сумасшедшую Юльку на руки. Она обхватила мою шею руками, прижалась горячими губами к щеке.

— Веришь теперь, что я тебя люблю? — требовательно спрашивала она. — Веришь?

— Я в это окончательно поверю, когда ты станешь моей женой, — сказал я.

Я опустил ее на тахту. Юлькино сердце гулко бухало под моей ладонью. Я все еще держал ее в своих объятиях, чувствуя, как снова ко мне возвращается полнота ощущения жизни, утраченная за эти несколько дней, что я ждал Юльку.

…Мы лежим рядом на тахте, в мягко освещенной торшером комнате. На полу валяются два перевернутых чемодана (это Юлька вывернула на пол все их содержимое). Наша комната напоминает снявшийся с якоря цыганский табор. Негромко стучит вдалеке поезд, по потолку ползут дрожащие тени: где-то на холмистом шоссе разворачивается машина и свет фар ударяет в окна. Я заметил, что с письменного стола исчез Мефистофель. Только что сидел на самом краешке и вот растворился в воздухе, как и положено духу тьмы. Наверное, выбрался через форточку на крышу, где его давно уже ждут приятели.