Приходи в воскресенье - Козлов Вильям Федорович - Страница 74

Когда я сообщил Кривину о предложении Васина, он, смахнув со лба капли пота, кивнул:

— Была бы шея, ярмо найдется…

Васину я пообещал, что подумаю над его предложением, но — хитрый мужик! — он все-таки заручился моим согласием, что строительство поселка в Стансах я в любом случае доведу до конца. Так что через неделю я уже должен обосноваться в Стансах. Там, понятно, нет роскошного кабинета, как в заводоуправлении, а всего-навсего строительный вагончик на колесах с полевым телефоном, который нужно за вертушку вертеть. Насчет выговора Васин успокоил, что обком может не утвердить. Он, как член обкома, на первом же пленуме выступит в защиту нового дела… А он, как и многие, считает, что я не заслуживаю столь строгого взыскания.

Накачавшись чаем до отказу, я помыл посуду и разложил на столе на просушку. Кривин подбросдл в костер сучьев и, прикурив от уголька, снизу вверх взглянул на меня.

— Вот скажи мне, Константиныч, как ты считаешь, правильно тебя уволили или нет? — спросил он.

— Я был готов к этому, — ответил я.

— Не пойму тебя, Константиныч, большим человеком был, все имел, и вот… как говорится, коту под хвост!

— Не поймешь, пожалуй, — сказал я. Не хотелось мне снова бередить себе душу подобными разговорами.

— Какая она штука, жизнь-то… — раздумчиво продолжал он. — Сначала ты меня турнул из цеха, а теперь вот тебя самого коленом под зад с завода… Ты не подумай, что я на тебя в обиде… Меня за дело, сам виноват. Кто пьяницу будет на хорошей работе долго держать? А ты, я слышал, главный цех остановил и начал делать совсем другие детали к домам… Скажи на милость, зачем тебе все это надо было?

— Не один ты меня об этом спрашиваешь!

— И дачи, говорят, ты себе на этом деле не построил, и капиталу не нажил…

— Да разве в этом дело?

— Тогда в чем же? Сделай малость, растолкуй!

Делать было нечего, и я, как мог, объяснил Кривину все, что произошло на заводе. Многое он и сам знал. На базу в субботу и воскресенье приезжают заводские, только и разговору об этом, так что наслышался…

Я думал, он начнет и дальше расспрашивать, но Степан Афанасьевич пристально всматривался в меня и молчал. От мучительного напряжения на лбу у него собрались морщины, один глаз замигал. Он даже позабыл про окурок, и когда прижег пальцы, щелчком послал его в догорающий костер.

— А ведь я тебя, Константиныч, мать честная, только сейчас узнал, — сказал он с облегчением. — Ты меня, оказывается, не один, а два раза уволил с работы…

Что-то в его лице и мне показалось знакомым, но если я и встречал этого человека, то очень давно, и он здорово изменился… И тут он несколько раз кряду мигнул. Сначала одним глазом, потом вторым… И я вспомнил 1946 год, полутемную столовую на берегу Ловати, дощатый стол с грязной скатертью, дядю Корнея с Петром Титычем и подвыпившего худого парня с жидкой кисточкой на голове — сейчас у Кривина волосы совсем поредели, а на лбу глубокие залысины, — парень стаканами глушил водку, подбадривая себя фразой (кажется, он только это и произносил): «Какой шоферюга не пьет!..»

— Этот бандюга Корней, — будто продолжая мои мысли, сказал Кривин, — угнал мою полуторку, а меня запихал в свою… Ну, а когда началась вся эта заварушка, я-то ведь оказался без машины, и меня под горячую руку шуганули с автобазы… Значит, это ты был с ним тогда? А я уж который день ломаю голову: где же видел тебя? И вот, слава богу, вспомнил! На суде-то я тоже был, проходил свидетелем… Отчаянный ты был парень, раз самого Корнея не побоялся. У него ведь рука не дрогнула бы и человека порешить, коли тот встал ему поперек дороги.

— Не слышал, где он? — спросил я.

— Корней-то? До пятидесяти лет таскался по разным тюрьмам, а потом как отрезал! В Усвятском районе у него мать жила, так вот, когда померла, он там и поселился. У них свой дом и все такое. Пчелками занялся… От кого-то слышал, что он лучший пасечник в районе. Не знаю, сейчас жив или нет. Ему уже, наверное, за семьдесят.

— Значит, пасечником стал, — сказал я. Кривин пробудил во мне давнишние воспоминания… Сразу после суда мой закадычный дружок Швейк уехал из города. Подался к шахтерам уголек рубать. Обещал приехать, но так и не приехал, а после техникума, когда меня направили в другой город, наша переписка совсем заглохла, и больше никогда я не видел Мишку Победимова, по прозвищу бравый солдат Швейк… Да и сколько людей, с которыми мы когда-то встречались, дружили, делили последний кусок хлеба пополам, с годами незаметно сошли с нашего пути и стерлись в памяти.

Костер совсем прогорел, и сразу обнаглевшие комары яростно набросились на нас. Соскользнувшая с вершины сосны летучая мышь прочертила воздух у самого моего лица и шарахнулась в сторону, будто подхваченный порывом ветра черный лоскут. Над рощей повис остро отточенный серп месяца. Затененная часть луны явственно проступала на черно-синем звездном небе.

Укладываясь спать на казенной жесткой койке, я почувствовал, что сегодня, пожалуй, засну. Первые две ночи я глаз не сомкнул, а днем иногда засыпал с удочкой в руках, особенно когда клева не было.

Прямо под окном стояла огромная сосна. Смутные тени от шевелящихся ветвей двигались по подоконнику. Толстый ствол впечатывался в серебристо мерцающее озеро, над которым редкими космами голубел в беспорядке разбросанный туман. Послышался шорох, и за окном возник черный силуэт Мефистофеля. Ярко вспыхнули глаза и погасли. Убедившись, что я на месте, Мефистофель так же внезапно исчез, как и появился.

Засыпая, я слышал шуршание сосновых лап по крыше дома, крики ночных птиц, а перед моим мысленным взором, неуловимо меняясь, маячило лицо Юльки…

2

Она пришла на турбазу в пятницу вечером. Пришла босиком, в своих любимых потертых джинсах и желтой в полоску рубашке. Кеды она несли и руках. Полпути Юлька проехала на попутной машине, а потом без малого пятнадцать километров прошагала пешком. Наверное, где-то ударилась ногой о камень, потому что немного прихрамывала и, остановившись, шевелила большим пальцем. Я увидел ее с лодки. Высокая, с тонкой талией, с головы до запыленных ног облитая солнцем, она стояла на берегу и смотрела на меня. Ее длинные волосы ветер сбил на одну сторону, и они трепетали над плечом.

Позабыв смотать удочки, я вытащил якорь и стал грести к берегу. Брызги разлетались во все стороны, и Мефистофель сердито фыркал, отряхивая капли со своей черной шубы. Он первым спрыгнул на песок, неторопливо подошел к Юльке и потерся пушистой мордочкой о ее ноги, а затем с достоинством удалился в сторону дома.

— Ты загорел, — сказала Юлька. — И я бы не сказала, что ты убит горем.

— Это я обрадовался, увидев тебя, — улыбнулся я, подходя к ней.

Она закинула руки мне на плечи и прижалась всем телом. Ее пахнущие хвоей волосы залепили мне глаза. Сейчас Юлька была вся без остатка моя. Стоило пройти все невзгоды, выпавшие на мою долю, чтобы в конце концов испытать такое оглушающее счастье. Сжимая Юльку в объятиях, я позабыл про все на свете. Не буду скрывать, были минуты, когда я уже хотел на все плюнуть и уехать из города. Единственное, что меня мертвым якорем удерживало, — это Юлька.

— Ты очень устала? — спросил я.

— А что, нам еще предстоит марш-бросок?

Я кивнул. Сегодня пятница, и скоро на базу потянутся заводские на мотоциклах и машинах, а мне совсем не хотелось встречаться с ними. Мне хотелось побыть наедине с Юлькой.

— Ты неплохо устроился, — заметила Юлька. Она стояла у окна с видом на озеро и смотрела, как я запихиваю в рюкзак свои вещи. — Я думала, он, бедненький, ютится в шалаше и сухой корочкой питается…

— Это нам еще предстоит, — сказал я, застегивая рюкзак.

— Куда же ты меня хочешь увести?

— Туда, где небо бирюзовое, а вода как янтарь, где гуляют килограммовые окуни, а над островом парит золотой ястреб… Где на каждом кусте поют соловьи, а добрые кукушки отсчитывают людям по двести лет жизни… Туда, где мы будем вдвоем: ты и я!