Приходи в воскресенье - Козлов Вильям Федорович - Страница 60

— Ну что, добрый молодец, готов голову положить на плаху? — без улыбки сказал Николай. — Дела обстоят хуже, чем я предполагал. Куприянов рвет и мечет… Он тебя третий день по всему городу разыскивает. Прячешься от него, что ли?

— Да нет, дел много, — ответил я.

Николай поднялся и заходил по кабинету. Широкое лицо его изрезано глубокими морщинами, глаза усталые, а поредевшая седая прядь по-прежнему нависает над кустистой бровью. На тумбочке приглушенно бормочет вентилятор, но в кабинете все равно душно. В открытое окно доносился городской шум.

— Короче говоря, дела обстоят так: завод третий месяц не выполняет план, заказчикам с перебоями поставляется продукция, строители на объектах днями простаивают, рабочие на заводе не понимают, в чем дело. Нормы по-прежнему перевыполняют, а их считают отстающими… В мае план недовыполнен на тридцать процентов. Это самый низкий показатель, по всей Псковской области.

— Я это знаю.

— А теперь все стало известно в министерстве и горкоме партии, — жестко сказал Николай.

— Ты считаешь, что меня снимут с работы?

— Это будет бюро горкома решать, уже готовится на тебя материал.

— Быстро, черт возьми, все закрутилось!

— Боюсь, что тебя еще до бюро снимут с работы, — продолжал Николай. — В министерстве паника. Ты им тоже ничего не сообщил?

— Пробовал, но… — я махнул рукой.

— Как там с поселком? — после паузы уже другим тоном, чуть мягче спросил Бутафоров. — Построили?

Я покачал головой.

— На что же ты, садовая голова, рассчитываешь? — снова накинулся он на меня.

— На бога, — улыбнулся я. — И еще на человеческую справедливость.

Николай подошел к окну и закурил.

— Твоя машина здесь? — не оборачиваясь, спросил Николай.

— Поселок закончат не раньше чем через месяц, — сказал я.

— Но хоть один-то дом готов?

«Мать честная! — подумал я. — А это идея! Поселок поселком, а один дом можно было бы уже давно полностью закончить…»

— Я тебе покажу готовый дом через три дня, — сказал я.

— Все равно поедем, — заявил Николай и, ткнув недокуренную папиросу в пепельницу, снял со спинки кресла пиджак, но тут дверь отворилась, и вошел Куприянов. Секретарь горкома подошел ко мне, пытливо глядя в глаза, крепко пожал руку и присел на кончик длинного стола, застланного зеленым сукном. Лицо у него загорелое, взгляд серых глаз суровый, сильная рука сдавила спинку стула.

— Что у вас происходит па заводе? — сразу взял быка за рога Куприянов.

— Я полагаю, обстановка вам уже известна, — ответил я.

— Как вы, коммунист, могли решиться на такую авантюру? Вы знаете, что под угрозой срыва железнодорожное строительство, строительство стандартных домов для села? Заказчики не получают готовые детали для запроектированных объектов…

И дальше в таком же тоне и духе. Слова Куприянов ронял тяжело и весомо…

Мне надоело от всех слышать одно и то же. Мне хотелось доказать свою правоту, а в том, что я по большому счету прав, я теперь не сомневался. Но свою правоту можно доказать тому, кто не только слушает себя, а и других. Тому, кто способен во имя познания истины подавить гнев, заставить себя быть объективным и в конце концов уметь влезать в шкуру того, кого считают неправым. Борис Александрович же слушал только себя одного. Правда, вся его речь состояла из вопросов, но едва я пытался ответить хотя бы на один из них, он тут же перебивал меня и с нарастающим раздражением начинал дальше свою отповедь. Я понял, что Куприянов все уже решил. Все мои слова для него — жалкий лепет, который он привык слышать от распекаемых руководителей городских предприятий. Поэтому доказывать что-либо этому человеку было бесполезно, и я замолчал, давая ему вволю выговориться. А накопилось у Бориса Александровича многое… Не зря три дня он меня разыскивал!

Конец его речи был таков:

— …пятнадцатого июня в одиннадцать утра мы вызываем вас на бюро городского комитета партии. «Пятнадцатого… — размышлял я. — Это значит, у меня еще почти две недели… За это время я должен закончить строительство поселка. Наверняка из Москвы нагрянет государственная комиссия. Вот только когда? Если бы и там мне сообщили срок…»

— …про ваши эксперименты с новыми домами я и слышать не хочу, — продолжал Куприянов. — Виданное ли дело: директору взбрело на ум прекратить производство утвержденных планом деталей! А как же заказчики? Они ведь ждут от вас стандартных деталей! У них типовые проекты… И по ним уже по всей области начато капитальное строительство… Вы или сумасшедший, или…

— Договаривайте, — подзадорил я.

— На бюро вы все услышите…

— Все, что вы мне наговорили, — это ваша, пусть даже на первый взгляд правильная, но субъективная точка зрения. И на одном этом нельзя строить такие далеко идущие обвинения… Существует еще и объективная истина, в которой, я надеюсь, бюро разберется. А сейчас вы рассуждаете так, будто вы один и есть бюро горкома партии… Вам, наверное, известна такая мысль: кто много знает, тот гибок; кто знает что-либо одно, тот горд. Первый видит, чего ему недостает, второй подобен петуху на навозлой куче… Неужели вы всерьез считаете, что я поставил на карту свою репутацию руководителя, свою партийную совесть ради какой-то мелкой, нестоящей цели? А раз я на это пошел, — попробуйте все-таки понять и мою точку зрения. Может быть, она была единственно правильной в данной ситуации… Никакой опыт не опасен, если на него отважиться… Сейчас я переоборудовал одну поточную линию, но поверьте, буду я директором или нет, со временем переоборудуют и остальные поточные линии. И завод будет выпускать новую высококачественную продукцию. Когда нет выбора, тогда приходится брать то, что дают… А когда я покажу им те дома, — выпуск которых мы осваиваем, они и смотреть не станут на прежние.

Куприянов ошеломленно смотрел на меня. Он был уверен, что я сломлен, уничтожен, повергнут в прах… Говоря все это, я пристально наблюдал за его лицом. И выражения на нем менялись с непостижимой быстротой. Несколько раз Куприянов хотел меня прервать, но я взглядом останавливал его, и он, как ни странно, уступал мне. На лице его попеременно отражались гнев, возмущение, презрение и что угодно, только не сомнение в своей правоте. Мои слова ошеломили его, но отнюдь не поколебали. Глядя в его светло-серые глаза, я подумал, что раз этот человек не понял меня сейчас, значит, никогда не поймет. Просто не сможет заставить себя понять…

— Это что же получается? Вы меня отчитываете? — совсем тихо спросил он и повернулся к Бутафорову. — Ты слышал что-нибудь подобное?

В течение всего этого словесного поединка Бутафоров молчал. Он снова закурил и, прислонившись спиной к высокому коричневому сейфу, внимательно наблюдал за нами. Один раз я поймал его задумчивый и какой-то отрешенный взгляд. Можно было подумать, что Николай витает где-то далеко-далеко… Второй раз мне почудилось в его быстром пристальном взгляде если не одобрение, то, по крайней мере, понимание.

В ответ на обращение Куприянова Николай промолчал. Не найдя у Бутафорова поддержки, секретарь снова уставился на меня. Я спокойно выдержал его пронизывающий взгляд. И тогда он сказал:

— Я понимаю, что Великие Луки по сравнению с Ленинградом… Может быть, вам захотелось снова в Ленинград? Нам случалось на бюро разбирать дела коммунистов-ленинградцев, направленных сюда после института. Бывало и такое, что способный инженер специально заваливал свою работу для того, чтобы его поскорее уволили…

— Борис Александрович, вы не правы, — впервые подал голос Николай. — Я хорошо знаю Бобцова, и обвинять его в подобной чепухе несправедливо. Ему не нравится продукция, которую выпускает его завод. Заказчики берут ее потому, что другой нет. По совести говоря, домишки они клепают действительно того…

— Проекты, как ты изволил выразиться, «домишек» утверждены Советом Министров СССР. И нам никто не позволит их изменять!

— Я предлагаю съездить в деревню… — Николай взглянул на меня. — Все забываю название…