Приходи в воскресенье - Козлов Вильям Федорович - Страница 22

— Так давай остановим завод и переоборудуем оба основных цеха? — загорелся Тропинин. — Разве эти красавцы дома сравнить с нашими сараями?

Я рассмеялся, сразу отрезвев. А Тропинин — рискованный мужик! Интересно, будь он на моем месте, решился бы на такую перестройку?..

Уже другим, спокойным тоном я образно нарисовал ему картину того, что произойдет, если мы плюнем на государственное задание, на наших заказчиков и начнем партизанить…

— Черт возьми, а жаль… — пробормотал он, задумавшись.

— Чего жаль?

— Обидно, что эти дома, — он кивнул на ватманы, — останутся на бумаге… — прошелся по кабинету и вскинул на меня загоревшиеся, живые глаза. — Давай хоть один такой дом соберем в нерабочее время и выставим на территории рядом с нашей спичечной коробкой?! Пусть все смотрят, что мы делаем и что мы можем делать.

— А это идея, — улыбнулся я и не стал объяснять, что для того, чтобы сделать детали даже для одного оригинального жилого дома, нужно варить новые формы, изменять на поточной линии всю конвейерную технологию…

Пока я собирал со столов ватманы в большую серую папку, Тропинин рассказывал мне о том, что на той неделе состоится заводское комсомольское собрание, на котором нужно выбрать секретаря. Горком комсомола рекомендует молодого инженера-плановика Саврасова…

— Послушай, — с улыбкой перебил я. — У нас тут весь Русский музей собрался: Вапснецов, Тропинин, Саврасов… Не хватает только Репина!

— Репина нет, — без улыбки ответил Анатолий Филиппович, — а Суриков есть. В арматурном цехе работает… Так вот я не очень-то верю в Саврасова. Не спорю, хороший инженер и от общественной работы не бегает, но, понимаешь, Максим Константинович, нет в нем, как бы это сказать… стержня, что ли. Куда ветер подует, туда и он…

Я несколько раз видел Саврасова — правда, на фамилию его я тогда не обратил внимания, — мне он показался выдержанным, толковым инженером.

— А кого ты предлагаешь? — поинтересовался я.

— Вот тут-то и вся загвоздка, — вздохнул он. — На кого я рассчитывал, наотрез отказывается…

— Не верю, Анатолий Филиппович, чтобы ты не смог уговорить…

— Его жену угораздило в прошлом месяце тройню родить! — выпалил он. — Об этом в нашей газете писали…

— Причина уважительная, — рассмеялся я.

— Саврасов в приемной… — сказал Тропинин. — Я его сейчас позову, и потолкуем с ним по душам… Может, я и ошибаюсь? Он ведь член горкома комсомола, а там, как видишь, его ценят…

У Архипова отмечался день рождения его жены Валерии Григорьевны. Предполагая нечто и этом роде — Архипов не сказал, что у них там за праздник, — я зашел в магазин и купил красивую керамическую вазу, которую и вручил виновнице торжества.

Валерии Григорьевне исполнилось тридцать два года, о чем она и сообщила без тени женского кокетства. Выглядела она гораздо моложе своих лет: я ни за что не дал бы ей больше двадцати пяти. Зеленое платье подчеркивало ее девически стройную фигуру. Короткие, открывающие высокую белую шею темные волосы были заколоты на затылке белым гребешком с блестящими камнями, в карих глубоких глазах мельтешат огоньки. Лицо несколько вытянутое, с острым подбородком, маленький нос чуть-чуть вздернут, что придавало молодой женщине задорный вид.

— Я вас представляла себе совсем другим. — Это были первые слова, которые я от нее услышал.

— Каким же? — поинтересовался я.

— Вы такой молодой, — окинув меня оценивающим взглядом, она улыбнулась, — и современный.

У нее была привычка во время разговора, чуть склонив набок голову, пристально смотреть в глаза и покусывать пухлую нижнюю губу. Невольно казалось, что за обычными, ничего не значащими фразами стоит нечто большее, о чем ты должен догадываться сам.

Гостей было немного: из заводских — я, Любомудров, инженер-плановик Геннадий Васильевич Саврасов с женой — я и не предполагал, что через несколько часов после нашей продолжительной беседы у меня в кабинете снова встречусь с ним на вечеринке, и еще две незнакомые пары. Архиповы познакомили нас, но, как это всегда бывает, я тут же забыл, как их звать. Стол был накрыт в квадратной светлой комнате с хрустальной люстрой на низком потолке. У Архиповых была неплохая двухкомнатная квартира. Мебели очень мало, зато много застекленных книжных секций. В основном, как я заметил, они собирали книги по искусству, кино, театру. Была и художественная литература: собрания сочинений Достоевского, Драйзера, Чехова, Тургенева. У стены желтое малогабаритное пианино «Петроф». Пожимая тонкую белую руку Валерии Григорьевны, я обратил внимание, что у нее длинные музыкальные пальцы. Очевидно, на пианино играет она. Мне трудно было представить за этим маленьким полированным пианино долговязого, с негнущейся спиной Валентина Спиридоновича Архипова.

Когда все уселись за стол, Валерия Григорьевна хватилась, что нет Любомудрова. Изящно выскользнув из-за стола, она вышла из комнаты и немного погодя за руку привела хмурого неулыбчивого Ростислава Николаевича.

— Окопался с Полем Гогеном на кухне, — сообщила хозяйка. — И забыл про все на свете.

В руках у Любомудрова была большая желтая книжка «Письма Поля Гогена». Он с сожалением поставил ее на полку и уселся на единственный свободный стул рядом с женой Саврасова. Признаться, я ему не позавидовал: более неприятной женщины я не встречал. Круглое надменное лицо, совиные глаза с белыми ресницами зорко следят за каждым движением моложавого худощавого мужа. И не только за движениями, но и за взглядами: стоило Геннадию посмотреть на какую-нибудь женщину, как его жена мгновенно перехватывала его взгляд и, не мигая, уничтожающе смотрела бесцветными круглыми глазами на мнимую соперницу. И жирный двойной подбородок ее трясся от негодования. Я от всей души пожалел бедного Саврасова, этого мягкого, вежливого человека с пышной коричневой шевелюрой и добрыми серыми глазами, спрятавшимися за толстыми стеклами очков. Рядом со своей массивной фурией женой он выглядел провинившимся мальчиком-подростком, которого в любую минуту могут поставить в угол. Бывают же на свете такие нелепые пары! Если в одном человеке сосредоточились ум, доброта, человечность, то в другом: глупость, самодовольство и жестокость. И вот живут два таких непохожих существа и считают, что так и надо. Бывает и так: тот, кто с первого взгляда активно нам не понравился, при дальнейшем знакомстве оказывается милейшим человеком. С Альбиной, женой Саврасова, ничего подобного не произошло: чем больше я ее узнавал, тем больше она мне не нравилась. Из всех присутствующих лишь жена Архипова с ней находила общий язык. Больше никто не пытался вступать с надменной Альбиной в беседу. В том числе и собственный муж.

Когда Любомудров — ее сосед по столу — достал сигареты и закурил, Альбина наморщила свой крошечный курносый нос и голосом, напоминающим воронье карканье, сварливо произнесла:

— Я не выношу запаха табака… — и, чтобы несколько смягчить свою резкость, прибавила: — Если бы вы знали, сколько мне стоило трудов отучить мужа от этой дурной привычки.

В это было трудно поверить: казалось, стоит ей прикрикнуть — и муж но только бросит курить, но и дышать перестанет…

Любомудров извинился и, скомкав сигарету, сунул ее в бронзовую пепельницу.

Геннадий Васильевич хотел было встать, пробормотав: «Я на минутку…», но жена властно посадила его на место.

— Сейчас тост будут говорить! — сказала она.

Люди собрались воспитанные и никто и вида не подавал, что замечает маленькую семейную сцену. Гости накладывали дамам на тарелки закуски, наливали в фужеры вино. Любомудров — сама любезность — налил Альбине шампанского, она в ответ нагнула голову, прибавив к двум подбородкам третий.

Архипов встал и, подняв бокал, сказал, что они с женой очень рады видеть всех нас у себя в этот день и первый бокал ему хочется поднять за свою жену…

Все встали, чокнулись с новорожденной и выпили, после чего Валерия, умоляюще сложив руки на груди, попросила:

— Ради бога, больше не надо никаких тостов в мою честь. Мы будем просто веселиться, танцевать, петь…