Домашняя готика - Ханна Софи - Страница 5

Близнецы. Мамаша которых заплатит Пэм вдвое больше того, что я заплачу за Зои. Серьезно ли она больна? Мать-одиночка? Мне необходимо было знать, что Пэм кидает меня по уважительной причине.

– Я думала, мы твердо договорились. Ты ведь сказала, что записала в свой ежедневник.

– Знаю, и мне очень жаль, но эта женщина ложится в больницу. Может, я подыщу вам кого-нибудь еще? Знаете что, а почему бы не попросить мою маму? Я уверена, она согласится.

Немалая часть меня склонялась к тому, чтобы быстренько согласиться, – часть, которая жаждала пропустить все неудобные подробности, лишь бы вопрос был решен. Иногда – нет, часто – я чувствую, что вся моя жизнь, а заодно и мой рассудок разлетятся на тысячу маленьких кусочков, если мне придется заниматься еще одним делом. На данный момент я начинаю день со списком из тридцати-сорока пунктов, которые требуют внимания. И с раннего утра до позднего вечера список этот крутится в моей голове, и каждый пункт его начинается с глагола: позвонить, заказать, забронировать, назначить, купить, сделать, приготовить, отправить, выписать счет…

Как легко было бы сказать: «Спасибо, Пэм, твоя мама отлично подойдет». Но я встречалась с матерью Пэм. Она коротышка и передвигается с таким трудом, что четырехлетнего ребенка доверять ей рискованно. И я сказала: «Нет, спасибо, сама что-нибудь придумаю». И не удержалась, добавила вполголоса, что надеюсь, ее соседка поправится.

– О, она не больна, – охотно объяснила Пэм. – Она себе пластику груди собралась сделать. За пару дней обернется, но проблема в том, что ни ее мужа, ни ее сестры на той неделе не будет, так что помочь ей некому, а после того, как сиськи сделают, тяжести поднимать нельзя, так что она не сможет носить близнецов, им всего по шесть месяцев.

– Пластику груди? Ты серьезно?

Пэм кивнула.

– А когда она тебя попросила? – Видимо, я что-то упустила.

– Пару недель назад. Я обещала, что и Зои тоже возьму, только вот мне нельзя больше троих за раз, а на ту неделю у меня еще один ребенок записан.

– Не понимаю, – стараясь сохранять спокойствие, произнесла я. – Мы договорились обо всем месяц назад. Ты пообещала, что запишешь в дневник. Когда тебя попросила соседка, почему ты просто не сказала «нет», не сказала, что уже занята?

Уголок рта Пэм чуть дернулся.

– Слушайте, я думала, что справлюсь с четырьмя, на одну-то недельку, но моя мама сказала – и она права, – что оно не стоит того, чтобы нарушать правила. Няням нельзя брать больше троих за раз. Я не хочу проблем.

– Я знаю, но… прости, если это звучит мелочно… но почему ты извиняешься передо мной, а не перед своей соседкой или родителями другого ребенка?

– Я подумала, вы это воспримете лучше, чем остальные родители. Вы более… покладисты.

Прекрасно, вот тебе наказание за хорошее поведение.

– Если я заплачу вдвое, это не изменит ситуацию? Если заплачу столько же, сколько мама близнецов? – Улыбаюсь самой ободряющей улыбкой. – Пэм, я в отчаянии. Кто-то должен присмотреть за Зои на той неделе, а ты ей очень нравишься. Не думаю, что она захочет остаться с незнакомым человеком…

Выражение сочувствия сползло с лица Пэм. Глядя в ее глаза, я буквально видела, как превращаюсь для нее в склизкую пупырчатую тварь.

– Я у вас денег не выпрашиваю, – отрезала Пэм. – Мне от вас лишнего не надо. Вы что вообразили, будто я вас шантажирую?

– Нет, конечно нет. Я просто… Господи, Пэм, прости, я не хочу тебя умолять, но поставь себя на мое место. Впереди у меня очень важная конференция. Я месяцы угрохала на ее организацию, так что никак не могу не поехать, и Ник не может бросить работу – весь свой отпуск он уже использовал. А ты меня подводишь ради женщины, которая пожелала большие сиськи? А попозже она не может свое силиконовое вымя смастерить?

– Она не хочет большие сиськи! Она вообще операцию по уменьшению груди собирается сделать, хотя вам-то что! У нее спина адски болит, она даже с постели иной раз встать не может!

Я тут же пошла на попятную и рассыпалась в извинениях – да-да, я все неправильно поняла, это серьезная медицинская проблема, – но Пэм уже не слушала. Обозвав меня заносчивой стервой, объявила, что всегда знала: со мной что-то не так. А потом принялась орать, чтобы я отвалила, оставила ее в покое, что я ей никогда не нравилась, что она не хочет иметь со мной ничего общего, видеть меня больше не желает. И мою семью заодно!

Мне казалось, что так кричать, как орала Пэм, можно, только если убивают твоих детей или поджигают твой дом…

– Или толкают тебя под автобус, – завершает мой рассказ Эстер. И хихикает.

– Она меня не толкала. – Убираю волосы с шеи, чтобы кожа ощутила прохладу бортика ванны. Вода умеренно теплая – сегодня и так жарко, а тут еще все тело изранено. – Если бы она меня толкнула, то не пыталась бы мне потом помочь.

– Это почему? Люди сплошь и рядом так делают.

– Как «так»? Что за люди? – Шевелю мутную воду пальцами ног. Пена уже вся осела, надо было вылить всю бутылку. Ванная комната в нашей новой квартире меня тоже раздражает. Она слишком узкая. Если, сидя на унитазе, чуть наклониться вперед, то носом уткнешься в дверцу шкафа.

– Откуда я знаю, что за люди, – нетерпеливо отвечает Эстер. – Но ведь известно: преступник бросается жертве на подмогу, чтобы избежать подозрений.

На заднем плане слышен писк микроволновки. Интересно, что она разогревает сегодня – готовое блюдо или вчерашнюю еду на вынос? Мимолетный укол зависти к простой, бесхлопотной жизни Эстер заставляет меня закрыть глаза. Живет себе одна, в просторной, перепланированной на заказ квартире, на самом верху роскошной башни, получившей награды за дизайн, с большим балконом и видом на реку и город. Две стены ее гостиной целиком из стекла, и – с этим смириться труднее всего – в ее квартире ни единой лестницы.

– Я уверена, что она пыталась убить тебя. Может, просто увидела, как ты бредешь, ничего не замечая вокруг, и дала волю ярости. И понятно, почему она повела себя так мило, когда ты и вправду пострадала, – перепугалась и пожалела о том, что претворила в жизнь свою фантазию о мести.

Эстер всегда с энтузиазмом придумывает сценарии. По-моему, она зря растрачивает свой талант в университете Роундесли, ей кино надо снимать. За годы работы кем она только не воображала своего босса-имбецила: геем, свидетелем Иеговы, влюбленным в нее, сайентологом, масоном, националистом и больным булимией. Обычно я нахожу полет ее фантазии забавным, но сегодня мне нужны серьезность и здравый смысл. Я вымотана. И не уверена, хватит ли сил выбраться из ванны.

– Там было полно народу. Кто-нибудь мог толкнуть меня случайно.

– Возможно, – нехотя признает Эстер.

– Господи, не могу поверить, что обозвала Пэм злобной ведьмой. Надо позвонить, извиниться.

– Не усердствуй. Она тебя никогда не простит, даже за миллион лет. – Эстер снова хихикает. – Ты ее правда так назвала? Ты же такая чопорная и правильная.

– Вот как?

Кое-чего Эстер обо мне не знает. Однажды она попросила не рассказывать ей своих секретов, иначе, «если история интересная, я не смогу удержаться и не разболтать всем». По-моему, про «всем» она говорила буквально…

– То есть, думаешь, мне не надо… обратиться в полицию или вроде того?

Эстер уже хохочет в голос.

– Точно! В полицию! Что они сделают, опросят свидетелей? Так и вижу заголовки: «Автобусная катастрофа года».

– Я даже Нику не сказала.

– И не вздумай ему рассказывать. – Эстер фыркает, будто я предложила излить душу мойщику окон. – Кстати, что за история про соседку и сиськи? Это же полная чушь. У нее шестимесячные близнецы, так?

– Да.

– Наверняка кормила грудью как полоумная, вот ее сиськи и пали духом. А теперь хочет заменить их на новые, развеселые как прежде. Вся эта медицинская чушь просто для эмоционального шантажа, чтоб муж раскошелился.

Слышу, как меня зовет Ник. Я игнорирую, но он не унимается. Обычно он сдается почти сразу.