Маленькое личико - Ханна Софи - Страница 15

– Да. – Чарли посмотрела на Саймона и нахмурилась. – Ну и что?

– Ребенка, Феликса, с ней не было?

– Нет.

– Вечером он был в «Вязах», у бабушки, потому что Лора допоздна работала? – не унимался Саймон.

– Да. Ну и что?

В голосе Чарли прорезалось нетерпение.

– Почему она не забрала сына домой? Ведь он, надо полагать, жил с матерью?

По лицу Чарли пробежала тень сомнения.

– Ну, потому… потому что он остался ночевать у бабушки.

– А зачем тогда Лора Крайер вообще приезжала в тот вечер в «Вязы»?

9

Приехала моя акушерка Черил Диксон. Высокая блондинка за пятьдесят – в теле, бледнолицая и с конопушками. У нее короткая модная стрижка «перышки». Слишком обтягивающие брюки и бархатный пуловер с треугольным вырезом, который довольно смело обнажает внушительный бюст. Черил страстно увлечена любительским театром. Сейчас она играет в «Микадо» на сцене Маленького театра в Спиллинге. Первый спектакль давали две недели назад, в субботу. Мне пришлось извиниться перед Черил, что не пришла на премьеру: мне как раз накануне делали кесарево. Но кажется, она не сочла эту причину вполне уважительной.

Мою девочку Черил прозвала Кувыркуньей: плод еженедельно менял положение. А я была у нее «смешной морковкой». Бывало, я выводила ее своей нервозностью, на пустом месте требовала повышенного внимания, и тогда Черил восклицала: «В рот компот!» или «Пинком-кувырком!»

Черил дежурила в ту ночь, когда родилась Флоренс. Это она посоветовала мне взять ребенка в постель, когда он плакал и никак не мог уняться.

– Чтобы дитеночек успокоился, лучше мамусе прижать его к себе в теплой постельке, – сказала она, завернула Флоренс в больничное одеяло и сунула мне.

Веки щиплет от слез. Ни к чему сейчас эти воспоминания.

Саймон задает Черил вопрос:

– Когда вы последний раз видели Флоренс Фэнкорт? Не считая сегодня.

Он бросает на меня виноватый взгляд, и я отвожу глаза.

Мы сидим в комнате, которую зовут малой гостиной, хотя она вряд ли показалась бы кому-нибудь маленькой. Здесь обитатели «Вязов» проводят вечера за разговорами у телевизора. Телевизор Вивьен разрешает включать лишь после того, как уляжется Феликс, но и тогда она смотрит лишь новости и документальные фильмы. Наткнувшись в эфире на какое-нибудь реалити-шоу, она бормочет: «Какая жуть!» или «Как не похоже на обиход нашей дорогой королевы!»

Вдоль стен расставлены диваны и кресла – слишком много, будто здесь готовы в любой момент принять человек двадцать. В центре комнаты фамильная реликвия – длинный прямоугольный кофейный столик с прозрачной крышкой. Основание у него бронзовое, в виде толстой «S», лежащей на боку. Мне он всегда казался кошмарным – будто из дворца кичливого фараона. Но сейчас на столе кофе нет, а стоит люлька-корзинка со спящим младенцем; ребенок одет в комбинезон с медвежонком и завернут в желтое ворсистое одеяльце. Я сижу в кресле, поджав ноги и обхватив колени. От этой позы жжет рубец, но физическая боль даже приносит облегчение. Сегодня я не пила гиперикум. Таблетки скоро кончатся, и придется ехать к себе в офис за новыми или переходить на гельсемиум. Я отдала больше половины своего запаса соседке по палате, из жалости. Ей тоже сделали кесарево, и у нее появилась гематома. Соседку звали Мэнди. Худая как щепка, и все лицо в отметинах от прыщей. Такая малышка, что удивительно, как она вообще смогла выносить ребенка. Ее парень разглагольствовал на всю палату, что она вернется домой и станет его обихаживать. Эти двое без конца спорили, как назвать ребенка. Мэнди устало и безнадежно перечисляла имена. Дружок бранил ее и настаивал на Хлое.

Мы с Дэвидом не поверили своим ушам, когда сквозь пластиковую ширму, что отделяла нашу четвертушку палаты от остальных, услышали, почему этот парень хочет назвать девочку Хлоей. Оказалось, у него уже есть дочь с таким именем от другой женщины. Мэнди безуспешно пыталась втолковать ему, что именно поэтому и надо выбрать другое имя.

Я решила, что Мэнди гиперикум нужнее, чем мне, и вечером после ухода кошмарного папаши отдала лекарство ей. Она буркнула «спасибо», словно с ней еще никто не обходился по-доброму и это ее задело.

Дэвид сидит на белом диване у окна, постукивая по полу ногой. Изредка он с шумом набирает в легкие воздух, и все смотрят на него, выжидая, что же он скажет. Но Дэвид молчит – лишь качает головой и вновь закрывает рот. Муж не может поверить в происходящее. Он тоже дал показания. На очереди – Черил. Мы словно совершаем какой-то странный религиозный ритуал.

Я считаю, что мое свидетельство перевешивает все остальные, ведь я мать, но, боюсь, у полиции иное мнение. Саймон не дал мне сказать и половины того, что я хотела. Он постоянно напоминал, что я должна излагать факты, и запретил говорить, как он выразился, «цветисто». Например, начинать со слов «мне показалось». Он не стал записывать, что, по моим подозрениям, кто-то проник в дом, когда Дэвид задремал, и подменил Флоренс. Я думала, что, по правилу Хобстаффа[10], могу включить в заявление все, что считаю важным, но Саймон сказал, что это не тот случай.

В итоге детектив записал лишь, что, вернувшись днем домой, я увидела входную дверь открытой и, поднявшись наверх, обнаружила в кроватке не свою дочь Флоренс, а чужого ребенка, на первый взгляд похожего на нее.

Теперь я больше не стану ничего говорить и не буду спорить с Дэвидом, что бы он ни сказал. Какой смысл? Очевидно, Саймон не верит мне, и любые мои слова или действия никого здесь не убедят. Поберегу силы до возвращения Вивьен.

– Миссис Диксон? Я спросил, когда вы в последний раз видели Флоренс?

Черил застыла посреди комнаты на персидском ковре и внимательно смотрит в люльку. Бросает на меня обеспокоенные взгляды. Акушерке не по себе, оттого что я молчу. Если бы я заговорила, то облегчила бы ей задачу.

– Во вторник на этой неделе. Три дня назад.

– Сейчас перед вами тот же ребенок, которого вы видели три дня назад?

Черил поеживается и морщит лоб. Я отвожу взгляд. Полное опустошение. Мозг залохматился на выступах, словно кто-то настойчиво оттирал его. Крепче обнимаю колени и собираюсь с духом. Черил говорит:

– Не знаю. Я правда не уверена. В первое время дети так быстро меняются, а я вижу столько младенцев, по десятку и дюжине в день. Та к что ежели Элис точно знает…

Она замолкает, не договорив.

Я не верю своим ушам. Слава богу, наконец-то нашелся человек, который не уверен на сто процентов, что я брежу, и думает, что меня следует выслушать!

– Ну, теперь-то вы что-нибудь сделаете? – взываю я к Саймону.

– Не уверена? Как это понимать? Что за чушь!

– Мистер Фэнкорт, потише. – Тон у Саймона спокойный и твердый. – Миссис Черил пришла нам помочь. Если вы намерены ее запугивать, я попрошу вас выйти из комнаты.

– Это пока еще мой дом, – огрызается Дэвид.

– Не твой. Это дом Вивьен, и она уже летит сюда, – напоминаю я.

Кажется, мне все-таки стоит вмешаться.

– К сожалению, не могу сказать точнее, – извиняется Черил. – Я не запомнила личико Флоренс. И потом, говорю же, они так быстро меняются в этом возрасте…

– Но не превращаются же в других детей! – вопит Дэвид, вскакивая с дивана. – Смех, да и только! Я такого цирка в жизни не видал. Это Флоренс! Да точно она!

Мне жаль его, но еще больше – себя, а сильнее всего – Флоренс. Раньше я думала, что сострадания у меня хватит на всех. Теперь я изменилась.

– Стало быть, вы проверили, что это девочка? – уточняет Черил.

Остолбенев, мы смотрим друг на друга. По комнате липкой черной патокой расползается молчание.

– Вы не проверили пол ребеночка? – Черил обращается к Саймону, и лицо его вытягивается от упрека акушерки.

– Он не посмотрел, потому что не счел нужным, – объясняю я, – потому что он не верит мне.