Первая жертва - Элтон Бен - Страница 69

Полковник улыбнулся, они оба засмеялись, и Кингсли почувствовал признательность к своему более опытному товарищу за то, что он поделился с ним капелькой отваги.

— Споем? — предложил полковник. — Люблю попеть.

— Ну, если хотите, давайте.

Кингсли по-прежнему ужасно нервировали раздававшиеся вокруг выстрелы, и он был рад любому способу, который поможет ему пережить эту пытку.

— Путь далекий до Типперери, путь далекий домой, — начал полковник глубоким, мощным тенором.

— Путь далекий до милой Мэри и до Англии родной!

Кингсли подхватил мелодию, и они спели «Забудь о неприятностях», «Армию Фреда Карно» и «Припасы квартирмейстера».

Вскоре они начали различать и другие голоса. Кингсли поразила странность происходящего: поле все в воронках, в них сидят люди и распевают песни, а с неба на них льется смертоносный дождь. Он вспомнил разговор с капитаном Шенноном в гостинице «Мажестик» о странностях современной войны. Было бы трудно представить более абсурдную ситуацию, чем та, в которой он сейчас оказался.

В конце концов они допелись до хрипоты. Кингсли стало немного полегче, и он снова вернулся к мыслям о расследовании.

— Сэр, — начал он, — я так понимаю, что мы тут надолго застряли, возможно, я смог бы снова поговорить с вами о смерти виконта Аберкромби?

— Что? Вы опять за свое, да? Интересно, зачем вы тут оказались? — ответил полковник. — Ну, хорошо, наверное, эта тема не хуже любой другой. Я собирался предложить обсудить крикет.

— Полковник, вы знали, что во время своего пребывания в замке Бориваж виконт Аберкромби пытался получить зеленый конверт?

— Правда? Нет, я об этом не слышал, но ведь я их не выдаю.

— Зачем, по-вашему, он мог ему понадобиться?

— Чтобы отправить письмо, не ставя военных в известность о его содержании, полагаю.

— Полковник, ведь это ваша задача — перлюстрировать письма солдат?

— Только офицеров, не солдат. Ужасная работа. Мне противна сама мысль о том, чтобы читать чужие письма, но без этого никуда. Вы представить себе не можете,что за информацию выкладывают эти парни. Они рассказывают своим девушкам о позициях, мощности, расположении войск! Как будто приличной девушке вообще может быть интересно что-нибудь подобное.

— У вас когда-нибудь была причина читать письма капитана Аберкромби, полковник?

— Ну да. Вообще-то была.

— Вы не говорили мне об этом.

— А вы не спрашивали.

— Вы не думали, что это может относиться к делу?

— Вообще-то нет. Я считаю, что цензор никогдане должен обсуждать содержимое писем, которые ему приходится читать. Читать чужую частную корреспонденцию и так противно, тем более обсуждать содержимое. Я бы чувствовал себя подлецом.

— Я бы хотел спросить вас о том письме.

— Спросить вы можете. Но кто знает, сколько вы узнаете.

— Вы навещали Аберкромби в Бориваже из-за этого письма?

— Да, из-за него. Я хотел ему лично сказать, что я его не пропустил. Я хотел, чтобы он добровольно его забрал, в противном случае мне пришлось бы передать его в штаб.

— Передать в штаб? Я думал, что вы считаете правильным никогда и ни с кем не обсуждать содержимое почты, которую вы читаете?

— Если только в ней нет чего-то, что угрожает безопасности. Черт возьми, капитан, мне казалось, это совершенно очевидно. В противном случае зачем тогда вообще подвергать письма цензуре?

— Вам показалось, что письмо Аберкромби представляет собой угрозу безопасности?

— Я решил, что оно… тревожное, и хотел, чтобы он добровольно его забрал.

— И что он на это ответил?

— Послал меня к черту. Кстати, это были его первыеслова.

Их разговор постоянно прерывался оглушительными взрывами фугасных бомб у них над головой и повсюду вокруг на маленьком пятачке земли, в которой они отсиживались. Кингсли был рад, что думает о чем-то важном, так как понимал, что никогда прежде в своей жизни не оказывался в более неприятной ситуации.

— Боюсь, полковник, мне придется попросить вас рассказать мне, что было в этом письме.

— А я бы очень попросил вас поинтересоваться этим в штабе. Теперь это письмо у них.

— У меня есть причина полагать, что там его больше нет, полковник. Я предполагаю, что письмо Аберкромби было уничтожено.

— Ну и хорошо, вот что я вам скажу. Парень был не в себе. Контузия. Было бы чертовски жаль, если бы его запомнили только из-за каких-то идиотских идей, которые вбили в него немецкие снаряды.

— Каких идей, полковник?

Полковник пожал плечами:

— Ну, вы полицейский, так что, наверно, я должен вам сказать. Он хотел подать в отставку.

— Отказаться от своего чина?

— Не говорите ерунды! Он был виконт, как он, по-вашему, мог отказаться от своего чина? Нет, он хотел вообще бросить армию. Он стал противником войны.Понимаете, капитан? Человек, написавший «Да здравствует Англия», хотел подать в отставку, потому что был против войны! Решил, что она неправильная и дьявольская и всетакое прочее. Черт возьми, мы всечувствуем что-то подобное большую часть времени, однако факт есть факт: во Франции засело три миллиона немецких солдат, которые пытаются добраться до Британии! Как, по его мнению, нужно было бы поступить с ними,откажись мы все от службы просто потому, что потеряли друга?

— Он говорил об этом в письме? О потере друга?

— Да, о потере всех друзей, черт возьми. Всего поколения! Поколения «золотых мальчиков». Расхожие слова, мать их. Он думал, мы почтим их память тем, что сдадимся? Я потерял сына, мы все потеряли сыновей, и лучший памятник, который мы можем им воздвигнуть, это убить как можно больше немцев и выиграть войну, в которой они сложили головы.

Кингсли собирался ответить, но медлил. Во время разговора они оба постоянно прислушивались к визгу и свисту падающих вокруг них снарядов. Кингсли очень скоро научился определять по звуку, упадет ли снаряд неподалеку и какой взрыв за ним последует. И в этот момент они оба услышали нечто: их слух выхватил из какофонии звуков свист снаряда, летящего прямо в них.

Хилтон прижал колени к груди и заткнул пальцами уши. Кингсли сделал то же самое и задержал дыхание на долгие, медленно тянущиеся секунды. Ему показалось, что он услышал, как Хилтон пожелал ему удачи, а потом раздался взрыв.

Кингсли почувствовал, как его швырнуло вбок и перевернуло, но не в воздухе, а в земле. Ему показалось, что земля превратилась в бушующее море и его затягивало под приближающуюся волну. Его крутило в потоке грязи, совершенно беспомощного, крошечную частицу в могучем катаклизме.

Затем движение прекратилось, по крайней мере снаружи. А в теле Кингсли яростно метались каждый нерв и каждая клетка. Его словно раскрутила некая гигантская рука, и теперь он настолько потерял ориентацию, что даже не понимал, где у него голова.

Кингсли знал, что он жив. И что погребен. Погребен заживо.

Его скованное грязью тело содрогалось, грязь забила рот и уши, мысли путались, он отчаянно пытался прочистить горло, но это было невозможно, потому что вокруг была все та же густая грязь. Кингсли подумал, что ему нужно как-то определить, где верх, где низ. Понять за несколько оставшихся ему секунд, в каком направлении двигаться.

Кингсли боролся с грязью, тыкал руками и ногами в разные стороны, но теперь он заставил себя остановиться. Ему вспомнились слова его инструктора по фехтованию: «Во время боя думай».

Когда раздался взрыв, он задержал дыхание, и в его легких по-прежнему был воздух. Возможно, его хватит секунд на девяносто. Он замер и заставил себя сосчитать до десяти.

Разумеется, должен быть способ определить, где верх.

Эти несколько секунд спасли ему жизнь, потому что в этот момент, несмотря на заложенные уши, он различил глухой, тяжелый грохот, напоминавший шум грязевого дождя. Кингсли понял, что это возвращается на землю огромный столб грязи и камней, который взлетел в небо после взрыва. Туда и нужно стремиться, до поверхности совсем недалеко, он это знал, хотя земля, под которой он оказался погребен, сильно заглушала все звуки.