Первая жертва - Элтон Бен - Страница 45

Кингсли начал кое-что записывать. Он очень сочувствовал этим людям; он тоже понимал, что одно дело — переносить невзгоды, и совсем другое — злиться на очередное несправедливое решение. Он пробыл во Франции всего два дня, но даже ему было совершенно понятно, что разница в оплате и условиях службы подрывали боевой дух по всему фронту. Поэтому он начал составлять что-то вроде служебной записки сэру Мэнсфилду Каммингу и Секретной разведывательной службе, в которой объяснял, что, если они хотят избежать мятежа в войсках, следует не шпионажем заниматься, а заставить парламент положить конец такой откровенно несправедливой системе. Системе, где штабные офицеры и люди, которые не видели ни одной битвы, получают больше денег и значительно больше увольнительных, чем их товарищи, гибнущие в окопах.

— И прикинь, я даже ничего сказать не могу, — добавил солдат, который год не был в увольнении. — И пожаловаться не могу — а вдруг нарвусь на офицера, который встал поутру не с той ноги и поэтому задаст мне трепку.

— Но мы должны заявлять о том, что нас не устраивает, так? Если мы ничего не будем говорить, то ничего и не изменится, — предположил более тихий голос.

— Ага, и заговори мы, все равно ничего не изменится, вот разве что заработаем себе полевое наказание номер один, как этот придурок Хопкинс.

В этот момент Кингсли навострил слух.

— А что с ним случилось? — спросил он.

— Его привязали к лафету и оставили на расправу мухам и дождю, вот что. А за что? За разговоры, вот что, просто за разговоры. Большое дело!

Сидевший рядом с ним солдат решил, что Кингсли ввели в заблуждение.

— За разговоры, Джек? Он не просто разговаривал. Он подстрекал,вот что я тебе скажу Отказывался подчиняться приказу во время боевых действий.

— Боевых действий! Да просто в бане.

Кингсли принесли овощи с курицей — очень приличную порцию тушеных бобов и довольно много мяса, хотя Кингсли заподозрил, что это была крольчатина, а не обещанная курица. С хлебом и половиной бутылки вина обед стоил четыре франка, что было непомерно много.

Пока Кингсли ел, сидевшие за большим столом продолжали обсуждать незадачливого Хопкинса.

— Так ты думаешь, это он убил капитана Аберкромби?

— Аберкромби погиб в бою, — сказал солдат помоложе.

— Это военные так говорят,но не верь ты в это, сынок.

— Зачем, черт возьми, кому-то убивать капитана Аберкромби?

— Аберкромби привел в исполнение наказание Хопкинса, когда его привязали к колесу.

— Ну да, но ведь не он это наказание назначал, верно? В смысле, у Аберкромби выбора было не больше, чем у парней, что привязывали Хопкинса. Откажись он, полковник его самого привязал бы к колесу.

— Хочешь сказать, что и офицеры получают полевое наказание номер один? Никогда такого не видел.

— Не знаю, но что-то такое точно есть. Офицеры так же обязаны выполнять приказы, как и мы. Даже виконты.

— Ну, мы-то с тобой знаем, что у Аберкромби не было выбора, но не забывай, что Хопкинс был больной. Может, он просто увидел Аберкромби, подумал: «Ты попал, ублюдок», взял да и прикончил его.

— Аберкромби погиб в бою, — снова сказал солдат помоложе. — Об этом писали в газетах, я сам читал.

— Ну, может, и так, — сказал тот, что поспокойнее. — Но в любом случае Хопкинс его не убивал, клянусь. Хопкинс точно знал, что за дрянь эта война, и не боялся сказать этого. Вотза что они его пристрелят: чтобы избавиться от большевика. Французы тоже так делали.

— Ну, если он большевик паршивый, тогда его стоитпристрелить. Эти русские оставили нас в полной заднице.

— И они были правы, что отказались участвовать в этом кошмаре!

После этого страсти накалились; выпитое начало сказываться, голоса стали громче. Кингсли отметил, что социалист тут был всего один и что, несмотря на ворчание, другие солдаты были ярыми патриотами и не желали даже слышать о том, чтобы уйти с войны.

Наконец, самый громогласный из группы повернулся к Кингсли:

— Ну а ты что думаешь, приятель? Ты, кажись, парень образованный, ты все что-то пишешь, болтаешь по-французски и все такое, ну так что ты скажешь?

— Ну, — сказал Кингсли, допив вино, — я не верю, что победа любой из сторон в этой войне стоит разрушений, которые эта война приносит, и мне непонятно, почему ни одно из правительств этого не видит. И так же я не верю, что военные настолько безнравственны, что желают обвинить невинного в убийстве, просто чтобы убить коммуниста. Если они хотят это сделать, им нужно отправить его в первых рядах следующего большого наступления. А теперь, господа, вынужден вас покинуть. Да, и еще одно: если сегодня вы пойдете на концерт, то, возможно, снова увидите меня, но в форме офицера военной полиции…

Сидевшие за столом побледнели.

— Пожалуйста, не волнуйтесь, я расцениваю этот разговор как сугубо неофициальный.

С этими словами Кингсли собрал свои вещи и ушел.

39

Любительское представление и ночная прогулка

В тот вечер сестра Муррей позабыла о неприязни к полицейским и позволила Кингсли проводить ее на концерт.

— Заметьте, капитан, не сопроводить.А проводить.

— Конечно.

— Я не хочу, чтобы меня куда бы то ни было сопровождали.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— Если хотите знать, очень немногие женщины этого хотят.

— Я это запомню.

Погода была ужасная, но около трех сотен солдат в полевой форме, которые расположились на подстилках на лужайке перед замком, не собирались позволить дождику испортить им удовольствие от представления. Они жили под дождем, спали под дождем, ели под дождем, сражались и умирали под дождем, поэтому им казалось совершенно нормальным смотреть под дождем представление. Попробовали соорудить укрытие для офицеров и медсестер, но растянутый над их головами парусиновый навес уже сейчас опасно раскачивался под тяжестью воды. Каждую минуту-другую к провисшему навесу подходил капрал и тыкал в него шваброй, пытаясь слить хоть немного воды, но это всех только отвлекало, вода расплескивалась и лилась ручьем, особенно на тех, кто сидел с краю от навеса, и полковник в конце концов распорядился убрать навес.

— Мы всебудем мокнуть под дождем, — объявил он, к искренней радости солдат. — Если для обычного английского солдата это нормально, то и для меня пойдет. Дамы, если пожелают, могут раскрыть зонтики.

Кингсли немного опоздал и пробрался к сестре Муррей, которая берегла для него место, уже перед самым началом. Он спросил у старшины роты, здесь ли сегодня рядовой Маккрун, и был огорчен, услышав, что его нет.

— Извините, что у меня нет для вас коробки шоколадных конфет, — сказал Кингсли, присаживаясь рядом и вспоминая, что Агнес всегда настаивала на том, чтобы при каждом посещении театра у них были шоколадные конфеты.

— Я пришла не с пустыми руками, — ответила сестра Муррей, доставая плитку молочного шоколада «Кэдбери» из кармана фартука. — Я себя балую. Не могу смотреть представление без сладкого. Хотите? — спросила она, предлагая кусочек Кингсли.

Кингсли отказался, про себя отметив, что хоть она и суфражистка, но кое-что объединяет всех женщин, например, любовь к шоколаду.

Дождь лил, оркестрик из четырех музыкантов заиграл увертюру, и представление началось. По мнению Кингсли, оно было очень даже хорошим; все было написано и поставлено служащими пятого батальона, включая песни, сценки и шутки, под стать язвительному духу британских солдат.

— Солдатские суеверия! — объявил мужчина, изображавший Джона Буля. — Плохая примета, когда за столом сидит тринадцать человек, а паек выдали только на семерых!.. Если солнце встает на востоке, на ужин точно будут овощи!.. Если уронишь ружье на ногу лейтенанта-новичка — ему не повезет; а уронишь на ногу сержанта — не повезет тебе!

Зрители были в отличном настроении, смеялись и аплодировали каждой новой строчке, несмотря на дождь. Видимо, они были в восторге уже от того, что они не на фронте. Как отметил конферансье: «Я так рад оказаться здесь, ребята. Но если честно, учитывая, как штаб армии ведет эту войну, я бы с радостью оказался где угодно».