Первая жертва - Элтон Бен - Страница 39

— Я вот чего себя постоянно спрашиваю: кому, на хрен, понадобилась эта сволочь — эрцгерцог Фердинанд, как его там? — сказал один парень. — В смысле, ребята, никто ж даже не слышалоб этом говнюке, пока его не прикончили. А теперь весь мир, мать его, из-за этого воюет.

— Ты просто глупая задница, — возразил другой, — это была просто чертова искра, вот и все. Иск-pa.Европа была как сухое дерево.Это всем известно.

— Ну вот, так я и не пойму, как он даже искрой смог стать, — ответил первый. — Я ж говорю: кто-нибудь вообще слышало мерзавце?

Капрал решил вставить свое веское слово:

— Слышь, все дело ведь в Балканах. Вечно эти Балканы. Балканы, Балканы, Балканы. Понимаешь, эти австро-венгры…

— Еще однакуча придурков, на которых нам всегда было насрать, пока дела не завертелись, — вставил первый.

— Заткнись, и тогда, может, чего и узнаешь, — ответил капрал. — Эти австро-венгры вроде как заправляли в Сараеве, а в Боснии в основном сербы, короче, они и подняли переполох.

— А Сараево-то при чем, если это про Боснию?

— Сараево ж находитсяв Боснии, мартышка ты тупая! Это ихняя столица.

— А-а. Ну и?

— Ну и австрийцы получили Боснию, так, но боснийцев поддерживают сербы, так? Поэтому, когда боснийский серб застрелил…

— Так босниец или серб?

— Босниец исерб, мать его. Когда этот придурок боснийский серб застрелил Фердинанда, наследника ихнего австро-венгерского трона, австрияки подумали: ну вот, теперь можно навсегда поставить Сербию на ихнее законное поганое место, и они, стало быть, пишут им ультиматум. Они говорят: «Вы шлепнули нашего великого герцога, так что теперь или нам подчиняйтесь, мать вашу, или вы попали». И все было б ничего, не поддерживай сербов русские,ясно? А русские говорят австриякам: пойдете против Сербии — пойдете против нас, так? Но австрияковподдерживают немцы,которые говорят русским: пойдете против Австрии — пойдете против нас, так? А русскихподдерживают французы,которые говорят немцам: пойдете против России — пойдете против нас, так? А потом они все как поперли! Вроде как, ну, мы вам щас зададим! Так все и закрутилось.

— А как же мы? — спросил первый, выразив общее недоумение присутствующих.

— Партнерские отношения, мать их так, — ответил капрал. — Мы поддерживали Францию, вот только альянсом это не было — это было ну вроде дурацкого партнерства,понял?

— Что ж это за партнерство такое, когда внутри страны?

— Это означает, что мы воевать обязаны не были.

— Иди ты! Так прям и не были?

— Не-а.

— Тогда какого хрена мы поперлись?

— Из-за поганой Бельгии.

— Бельгии?

— Да, именно из-за поганой Бельгии.

— Да кому, на хрен, нужна эта Бельгия?

— Ну, можно подумать, что никому. Но оказалось, она нужна нам. Потому что план немцев был таков: добраться до Франции через Бельгию, но мы за нее заступаемся, понятно? Поэтому мы говорим немцам: пойдете против Бельгии — пойдете против нас. Мы за нее заступаемся, понятно? Это вопрос чести. Поэтому мы тоже полезли.

Кингсли больше не мог сдерживаться.

— Конечно, дело было не в чести, — сказал он.

— А в чем? — спросил капрал.

— Ну, мы заступились за Бельгию, потому что не хотели, чтобы Германия или Франция полностью контролировали побережье Ла-Манша. В прошлом веке мы думали, что если дадим им понять, что при вторжении в Бельгию им придется иметь дело с нами, то их это остановит.

— Но не остановило.

— К сожалению, нет.

— Ну а как же итальянцы, и япошки, и турки, и янки, а? Они-то как тут очутились? — спросил первый солдат.

— Хер их знает, — ответил капрал. — После бельгийцев я уже ничего не понимаю.

На некоторое время разговор затих, солдаты сосредоточились на кишечнике.

— Гляжу я на вас, и смешно становится, — сказал молчавший до этого солдат, задумчивый парень в очках в железной оправе, который все время, пока делал свои дела, смотрел в книгу.

— Ну да, конечно, — хмыкнул капрал, — тебе-то виднее, так, Прайс?

— Да, капрал, мне виднее. Очень даже виднее. Эта война, как и все буржуазные войны, является неизбежным результатом капитализма.

— О господи, понеслось.

— Штык — это оружие, на обоих концах которого по рабочему.

Кингсли и раньше слышал этот социалистический лозунг и считал его довольно точным.

— Война создает новые рынки и требует новых вложений, — продолжил Прайс. — К тому же она помогает отвлечь внимание идиотов вроде нас, чтобы мы не заметили, что живем впроголодь, в то время как владельцы средств производства так заплыли жиром, что не могут из своих «роллс-ройсов» выбраться. Война — это последний этап капиталистического цикла, и пока будет капитализм, будут и войны. Хотите избавиться от войны, нужно избавиться от капитализма.

— А что, значит, если вы к власти придете, то и войн не будет?

— Конечно нет. А зачем они будут нужны? Рабочие всего мира будут товарищами. Правда в том, что у вас больше общего с бошами, которые срут сейчас к востоку от Ипра, чем с собственными офицерами.

Одни рассердились и посоветовали социалисту заткнуться. Другие призадумались.

— Значит, вы марксист, друг мой? — спросил Кингсли.

— Это просто здравый смысл. Зачем работать на хозяина, когда можно собрать коллектив и сообща работать друг на друга?

— А что, если кто-то не работает?

— Тогда он не ест. Каждому по потребностям, от каждого по способностям.

— Скорее уж «что твое, то мое, а что мое, то мое», — хмыкнул капрал.

Прозвучал предупредительный свисток, и диспут пришлось прервать. Солдаты рвали пучки листьев, чтобы подтереться, и радовались прошедшему дождю, потому что мокрыми листьями вытираться было удобнее.

Снова оказавшись в поезде, Кингсли спросил социалиста, что он думает по поводу смерти виконта Аберкромби.

— В смысле, помимо того, что я счастлив, что на плечах рабочих стало одним паразитом-аристократом меньше?

— Да, помимо этого.

— Я слышал, что он не в бою погиб. Что его контузили. Может, он застрелился, кто знает. Но одно точно: военные что-то скрывают.

37

У нервнобольных

Наконец военный поезд добрался до распределительного пункта Ипрского выступа. Солдаты прибыли к самому ненавистному пункту назначения на всем британском фронте, и уж точно к самому мокрому к месту, где всю войну шли бои. Когда поезд подъезжал к станции, парень с губной гармошкой начал наигрывать печальную мелодию. Кто-то стал тихонько подпевать. Как и многие солдатские песни, она когда-то была гимном, но уже больше таковым не являлась.

Сойдя с поезда, Кингсли расстался со своими попутчиками. Они направлялись прямо на фронт, к Ипру, а ему предстояло начать расследование на месте преступления, в ЦЕНДе, в городке Мервиле на реке Лис, в шести километрах от линии фронта.

Несмотря на то что война шла уже три года и с начала осени 1914-го области сражения не значительно изменились, дороги и связь с тылом оставались примитивными и совершенно неэффективными. Кингсли в изумлении наблюдал за тем, как люди, которые весь день и всю ночь провели в битком набитом вагоне для лошадей, со всем снаряжением выстраивались в ряды и пешим строем отправлялись прямо на фронт по разбитой дороге. Как и большинство гражданских, Кингсли привык к многочисленным опубликованным на родине фотографиям, на которых жизнерадостные английские солдаты поднимались в двухэтажные автобусы и махали фотографам руками, словно отправляясь в отпуск. Реальность была совершенно другой. Солдаты сэра Дугласа Хейга, как и их предшественники, шли к линии фронта пешком и до окопов добирались вымотанными, несмотря на то, что сражались в самой современной из войн и состояли в армии великой страны с развитой промышленностью.