Последняя милость - Пенни Луиз - Страница 14

Под сверкающей огнями елкой возвышалась гора ярко обернутых подарков, и дети Вашон сидели рядом с ней, рассматривая надписи на ярлычках в поисках собственных имен. Полностью разложенный складной стол в столовой ломился под тяжестью запеканок, tortières [27],запеченной в патоке фасоли и домашних окороков в кленовом сиропе. Блюдо с индейкой гордо стояло во главе стола, в центре которого, как и каждый год, оставили место для одной из роскошных ярких икебан Мирны, которые она всегда составляла по любому торжественному поводу. В этом году великолепный алый амариллис красовался в окружении целого леса сосновых ветвей, в котором угнездилась музыкальная шкатулка, тихо играющая старинный рождественский гимн Жана де Бребефа «Это было лунной зимней ночью». Все это великолепное сооружение покоилось на ложе из мандаринов, клюквы и шоколадных конфет.

Оливье добавил к этим яствам еще и свою семгу. Для детей, которые, пользуясь полной безнадзорностью, вволю лакомились разнообразными сладостями, был приготовлен пунш.

Именно таким образом всегда проходил réveillonу Эмили Лонгпре, праздничный рождественский ужин, который обычно, по квебекской традиции, продолжался далеко за полночь. Эмили организовывала все точно так, как это делала ее мать, а до этого еще ее grandmère [28], в этом же самом доме, в этот же самый вечер. Заметив порхающую среди гостей Эм, Клара подошла к ней и обняла за тонкую талию.

— Тебе помочь?

— Нет, дорогая. Я просто хочу убедиться в том, что всем гостям весело и хорошо.

— Нам всегда очень хорошо у тебя, — совершенно искренне сказала Клара, расцеловав Эм в обе щеки. На губах остался соленый привкус. Эмили явно плакала в этот рождественский вечер, и Клара понимала почему. На Рождество все дома заполняются не только живыми гостями, но и призраками тех, кого уже нет рядом.

— Так когда Санта-Клаус собирается отцепить свою бороду? — поинтересовался Габри, присаживаясь рядом с Руфью на потертый диван у камина.

— Сукин сын, — пробормотала Руфь.

— Стерва, — парировал Габри.

— Вы только посмотрите туда, — вмешалась в их обычную перепалку Мирна, обрушив свой немалый вес на противоположный край дивана, в результате чего Руфь и Габри чуть не катапультировались. Она показывала рукой с зажатой в ней тарелкой на группу молодых женщин, которые стояли у елки, увлеченно критикуя прически друг друга. — Похоже, эти барышни считают, что их поход в парикмахерскую прошел неудачно.

— И это истинная правда, — сказала Клара, озираясь по сторонам в поисках стула. Но комната была заполнена людьми, оживленно переговаривающимися друг с другом на французском и английском. Не обнаружив ничего похожего на стул, Клара в конце концов села на пол, поставив наполненную разнообразными яствами тарелку на журнальный столик. Питер подошел к ней.

— О чем разговор? — поинтересовался он.,

— О волосах, — ответила Мирна.

— Беги, пока не поздно, — посоветовал Оливье, наклоняясь к Питеру. — Мы с Габри уже обречены, но ты еще можешь спастись. Кажется, на соседнем диване идет увлекательная беседа о простатите.

— Садись! — Клара схватила Питера за пояс и потянула его вниз. — Вон тем девушкам возле елки, похоже, не нравятся их волосы.

— То ли еще будет, когда у них наступит климакс, — со знанием дела сказала Мирна.

— О простатите? — переспросил Питер у Оливье.

— И о хоккее, — вздохнул тот.

— Эй! — окликнула их Клара. — О чем вы там говорите?

— Как сложно быть женщиной… — скорбно начал Габри. — Сначала у нас начинаются все эти месячные, потом нас лишает девственности какой-то бездушный самец, потом рождаются дети и мы больше вообще не принадлежим себе…

— Мы отдаем лучшие годы своей жизни всяким неблагодарным мерзавцам и эгоистичным отпрыскам, — подхватил Оливье.

— И вот когда мы наконец-то можем заняться собой, записаться на курсы гончарного искусства и тайской кухни, ба-бах…

— Наступает климакс, — объявил Оливье звучным голосом диктора Си-Би-Си.

— Какая трагедия! — резюмировал Габри.

— Первые седые волосы. Вот это настоящая трагедия, — сказала Мирна.

— А как насчет первых седых волос на подбородке? — поинтересовалась Руфь. — По-моему, это ничуть не лучше.

— Полностью с тобой согласна, — рассмеялась присоединившаяся к ним Матушка. — Особенно когда они длинные и жесткие, как проволока.

— Не забывайте еще об усах, — сказала Кей, присаживаясь на уголок дивана, который освободила для нее Мирна. Габри встал, уступая место Матушке. — Мы торжественно пообещали друг другу, — продолжала Кей, кивая на Матушку и переводя взгляд на Эм, которая беседовала с кем-то из соседей, — что если одна из нас окажется в больнице в бессознательном состоянии, остальные обязательно выдернут его.

— Шнур аппарата жизнеобеспечения? — решила уточнить Руфь.

— Нет, седой ус, — ответила Кей, взглянув на пожилую поэтессу с некоторым беспокойством. — Надо проследить, чтобы тебя исключили из списка посетителей. Матушка, возьми это себе на заметку.

— Я взяла это на заметку еще много лет назад.

Клара отнесла свою опустевшую тарелку к буфету и через несколько минут вернулась с залитыми взбитыми сливками бисквитами, шоколадными пирожными с орехами и лакричным ассорти.

— Мне удалось стащить их с детского стола, — сообщила она Мирне. — Если тоже хочешь попробовать, лучше поторопись. Детки становятся все более бдительными.

— Я лучше позаимствую у тебя, — ответила Мирна, попытавшись схватить с тарелки кусок бисквита прежде, чем ее руку настигнет карающая вилка Клары.

— Плохо быть заядлым любителем чего бы то ни было, — заметила Мирна, глядя на почти опустевший огромный бокал Руфи. — Это делает вас зависимыми.

— А вот тут ты ошибаешься, — сказала Руфь, перехватив взгляд Мирны. — Для меня алкоголь просто лучшее из всех лекарств. Когда я была подростком, таким лекарством для меня было признание, в юности — одобрение, в тридцать лет им стала любовь, ну а в сорок им на смену пришло шотландское виски. Правда, последний период несколько затянулся, — признала она. — Но оно способствует хорошему пищеварению, а это единственное, что меня сейчас по-настоящему интересует.

— Для меня лучшее лекарство — это медитация, — сказала Матушка, доедая третью порцию взбитых сливок с фруктами и бисквитом.

— Кстати, неплохая мысль, — подхватила Кей, поворачиваясь к Руфи. — Почему бы тебе не навестить Матушку в ее центре? От ее медитаций из кого угодно вылезет все дерьмо.

После этого неаппетитного заявления все замолчали. Клара лихорадочно пыталась отделаться от омерзительной картины, возникшей перед ее мысленным взором, и была благодарна Габри, который отвлек ее внимание, достав какую-то книжку из стопки, лежащей под журнальным столиком.

— Кстати о дерьме, — сказал он, демонстрируя ее окружающим. — Это же книжка Сиси. Наверное, Эм купила ее на презентации Руфи.

— Предатели, — пробормотала Руфь. — Благодаря вам она продала не меньше книг, чем я.

— Вы только послушайте это, — сказал Габри, открывая «Обретите покой». Клара заметила, как Матушка подалась вперед, собираясь встать, но Кей крепко взяла ее за руку, удерживая на месте.

— «Таким образом, — начал читать Габри, — совершенно ясно то, что любые цвета, так же как и эмоции, тлетворны. Не случайно все отрицательные эмоции ассоциируются с определенным цветом. Красный — это цвет гнева, зависть имеет зеленый цвет, а депрессия — синий. Но что получится, если смешать все цвета вместе? Мы получим белый цвет. Цвет божественности и равновесия. А разве не к равновесию стремимся мы все? И единственный путь достичь его — это удерживать все эмоции внутри, спрятав их под покровом белого цвета. Это и есть Li Bien,древнее, освященное веками учение. Эта книга научит вас скрывать свои истинные чувства, защищать их от враждебного и пагубного воздействия окружающего мира. Li Bien— это древнее китайское искусство росписи изнутри, когда все краски и эмоции остаются в середине. Это единственный способ достижения мира, гармонии и покоя. Если все люди научатся удерживать эмоции внутри себя, не будет ни раздоров, ни зла, ни жестокости, ни войн, ни насилия. Я указываю вам и всему миру путь к обретению покоя». — Габри захлопнул книжку. — В ее сегодняшней выходке не было ничего ни от Li Bien,ни от всяких прочих инь-яней.