Имяхранитель - Козаев Азамат - Страница 45

– Не знаю! – Палома упрямо стиснула зубы. – Не знаю!

– Лож-ж-жь.

Будто металлическим венчиком прошлись по бронзовой тарелке. Звонкое послезвучие взмыло в прозрачный ночной воздух и медленно поплыло к луне. К проклятой и благословенной полной луне.

Время потекло вспять. Пространство вздыбилось и выкрутилось наизнанку. Нервы встряхнули и погладили против шерсти. Центр мироздания съежился в крохотную точку, плотную, как ком мокрого белья, и горячую, будто горн Илоклета-кузнеца. Пальма истошно закричала. Жуткая боль в ломаемом пальце выкрала ее из этого мира. Пленница отключилась.

– Есть контакт, нет контакта… – прошелестело порождение Тьмы. Из тени под капюшоном полыхнула отраженным лунным светом зеркальная личина.

Палому окатили водой. Вздыбленная женщина сдавленно замычала и тряхнула головой.

– Где Анатолий?..

Палома не могла сфокусировать взгляд, голова кружилась, глаза слезились. Голоса представлялись глухими, будто пропущенными через толстый слой ваты, далекими и совсем не страшными.

– Не… знаю…

Тебя ломают, сама себя ломаешь. Два коротких слова дались невероятным трудом. Ожидание близкой боли парализовало и натянуло все внутри до предела. Зажмурилась и приготовилась кричать.

Что-то просвистело у самого лица, вздыбленные руки дернуло вверх, но несильно и небольно. Мгновение ничего не происходило. Потом кто-то упал на землю, справа и слева.

– Я в жизни многим задолжал, – проговорил где-то сбоку до боли знакомый голос; тяжелые шаги прошелестели в высокой газонной траве. – Кому стрелу, кому кинжал, кому и вовсе острый меч, что взялся сам меня беречь…

Палома подняла гудящую голову, попыталась что-нибудь разглядеть сквозь слезную завесу. Видно было плохо – силуэты неясные, движения смазанные, нечеткие. Зато хорошо были слышны звонкие клевки металла о металл, натужный рев и хриплое сипение. Как ни была измучена и напугана, едкая усмешка оживила непослушные губы. В кои-то веки сказочно обрадовалась тому, что на сволочь нашлась еще большая сволочь. Невероятная сволочь, неописуемо прекрасная сволочь. Сволочь из сволочей.

Черный капюшон кое-что умел. На рожон не лез, равновесие держал отменно, линию атаки чувствовал, наверное, кожей. Мечом владел просто мастерски. При прочих равных решающее значение имели артистизм, кураж и неописуемая наглость, да вот незадача – весу не хватило демону в капюшоне, мясца на костях. Мослами жидковат вышел. В точке «зеро», когда меч на мгновение замирает, а противник смещает центр тяжести для нового движения, Иван выпустил кистень. Облапил меч противника широченной правой ладонью и, слегка подсев, левым плечом воткнулся тому аккурат в подбородок. Лязгнули зубы, меч остался в руке имяхранителя. Заплечных дел мастера поднесло в воздух и отбросило на добрую сажень.

– Сам дурак, – буркнул Иван, облизывая палец. Порезался, пока с мечом баловался. – И шутки дурацкие!

Бросил меч. Не суетясь, подошел ближе. Поглядел на недвижимое тело. Ухмыльнулся и, резко вывернув человеку в капюшоне руки назад, вырвал их из суставных сумок. Исполнил четко, уложившись в два хода – свел руки перед собой, будто весла на лодке, и широко развел в стороны. Влажно хрустнуло. Враг дернулся и, обмякший, затих.

– Нервы сгорели, – ухмыльнулся Иван. – Сердце лопнуло. Бывает.

Сдернул с ката капюшон, сорвал зеркальную маску, отшвырнул. Лицо ночного палача показалось смутно знакомым – хищное, породистое, с печатью жестокости в линии губ. Кто именно, узнать не смог. Еще один привет из туманного прошлого?

– Осторожно, – имяхранитель бережно снял Палому с импровизированной дыбы.

Несчастную немедленно вывернуло наизнанку. Но и тут женщина осталась женщиной – повернулась к Ивану спиной, чтобы не было видно.

– Ты удивишься, но ничего нового не спрошу. Где Анатолий?

– В Никорнасе… у стариков.

– Идти сможешь? Полная луна… Так, я угадал? Парк?

Ночь. Площадь. Луна. Парк. Печальный синий свет.

Молчали аттракционы, погруженные в гулкий сон. Потерянно стояли качели, дремали воздушные лодки. Лишь центральная карусель возмущала царство покоя. Нет, она тоже стояла на месте, но из-под ее разноцветного шатра слышался веселый детский смех, и таки что-то вертелось. Ребенок, непоседливый малыш, сам носился по дощатому кругу между лошадок, слонов и оленей. Он бегал по кругу, висел на канатах, «скакал» на лошадках и оленях. Горланил ребячьи песенки и ничего не замечал вокруг.

С северной стороны в парк вошла странная процессия – четверо и один. Четверо людей, пятый – ноктис. Серебристый до синевы, отрешенный и как будто слепой. Он смотрел в никуда, в дали дальние, непостижимые простым смертным. Смотрел сквозь людей и предметы, и не было преград его взору. Восхитительно круглая луна глядела вниз с печальной улыбкой, будто извиняясь за этот мир, безжалостный и справедливый до отвращения.

Люди отступили в тень. Ноктис остался на крошечной площади между тремя аттракционами. Отчетливо контрастный в лунном свете, серебристо-черный, он недвижимо стоял посреди парка. Лишь кадык время от времени перекатывался по худой жилистой шее.

Малыш, не обращая на странных посетителей никакого внимания, продолжал без устали носиться между лошадей, слонов и оленей, и больше ничто не нарушало первозданной тиши. До тех пор, пока из лунного круга, прямо из ночного серебристого марева не выткались две снежно-жемчужные тени. Еще мгновение назад их не было, но вот они уже легко трусили вперед. Словно грань света и тени на миг приподнялась, впуская в подлунный мир призрачных тварей.

Старый ноктис что-то почувствовал, медленно обернулся. Да так и остался стоять вполоборота назад. Мог оборотиться легким облаком и унестись отсюда на крыльях ветра. Мог стать серебристым ветерком, но… замер на месте и даже попытки не сделал убежать. Он знал, что ему – пора.

Однако стоило горгам приблизиться к нему на расстояние решительного броска, как с четырех сторон появились люди и громкими криками отогнали хищников от жертвы. Белоснежные звери ушли недалеко, благо никто их не стал преследовать. Остановились, развернулись и медленно двинулись назад, полыхая красными языками в пастях. И снова громкие голоса, стук, снова фиаско. В схватку люди не вступали, просто отгоняли зверей подальше криками и бряцаньем оружия. Но всякий раз горги подходили ближе и ближе. Наконец осмелели настолько, что решились одновременно полоснуть жертву зубами.

Их отогнали и на этот раз. Однако горги, вкусившие жемчужной крови и основательно разозленные, не подумали уходить. Распаленные хищники, больше не обращая внимания на помеху, ринулись рвать, полосовать и кромсать. Бой закипел по-настоящему. Клочья серебристой шерсти повисли в воздухе, брызги жидкого перламутра из ран лунных псов окропили все вокруг. Забыв обо всем на свете, кроме близкой добычи, звери упрямо продирались через стальной частокол к вожделенной цели. Однако силы были неравны. Рыча и поскуливая, лунные звери отступили. Им не дали уйти туда, откуда они появились. С трех сторон их теснили молчаливые люди.

Путь для отступления оставался один – к карусели.

Малыш скакал на деревянной лошадке и распевал песенку о храбрых императорских жокеях, что на большом перасском дерби приходят неизменно первыми. Весело дрыгал ногами и ничего не замечал – ни людей, ни хищников, ни схватки. Когда до предела обозленные горги запрыгнули на круглый помост и с двух сторон ринулись к нему – вымещать кипящую злобу и утолять жажду перламутровой крови, – защищать малыша никто не стал. Проводив лунных зверей до карусели, люди остановились и начали осторожно сдавать назад. Ни словом, ни жестом не тревожа хищников.

Мальчишке некуда было деться. И стать бы ему еще одной жертвой горгов, когда бы не Фанесово провидение.

Среди прочих карусельных фигур на круглой арене возле центральной тумбы затесался нелепый кентавр. В момент нападения на малыша он разделился надвое, будто дождевой червь под штыком лопаты. Лошадь так и осталась деревянным гнедым, а человек, рявкнув, будто экспресс, в мгновение ока встал на пути лунных зверей. Чудовищный удар отбросил горга на несколько шагов. Шатаясь и припадая на левую переднюю лапу, он поднялся и побежал к краю платформы. Из разорванного брюха свисала требуха, на дощатый настил лилась жемчужно-лимонная кровь. Человек придавил коленом второго горга. Ладонью зажал страшную пасть, не давая щелкать зубами. Тварь страшно билась, но пальцы сжимались на ее морде все сильнее и сильнее. Воздух из легких вырывался через щели в пасти, будто паровозный гудок. Наконец страшные пальцы смяли челюсти в крошку. Человек рыкнул, молниеносным движением погрузил коготь кастета под серебристую шкуру и располосовал зверя от грудины до паха, будто ветхую дерюгу.