1812. Обрученные грозой - Юрьева Екатерина - Страница 97

— Да? — удивилась Ольга. — Странно. Барон такой спокойный и доброжелательный человек, да и граф обычно со всеми ладит.

«Потому что с Палевским никто не осмеливается ссориться», — подумала Докки. Ей было любопытно узнать, о чем же они говорили, но было неловко расспрашивать Ольгу. К счастью, той самой хотелось поделиться происшедшим.

— Граф заявил, что Швайген сладкоречив, чуть ли не коварен и имеет привычку волочиться за всеми дамами в округе.

— Ничего подобного! — Докки поспешила заступиться за барона. — Я наблюдала за Швайгеном в Вильне. У него общительный характер, он может выглядеть беспечным, но при этом в нем нет легкомыслия. Барон ведет себя достойно и вовсе не волочится за дамами. Мне он представляется цельным и благородным человеком.

— О, мне хочется вам верить, — Ольга немного успокоилась. — Примерно так я и ответила вчера Палевскому, в сердцах проговорившись, что часто общалась со Швайгеном, пока он находился в Петербурге на излечении, и нахожусь с ним в переписке. Можете себе вообразить, граф тут же переменил свою точку зрения о бароне, назвал его храбрым и образцовым офицером и чуть ли не пожелал мне с ним счастья… Я ничего не поняла, признаться.

— Палевского порой трудно понять, — пробормотала Докки, втайне радуясь, что генерал благодаря этому разговору с Ольгой наконец избавился от ревности к Швайгену.

Ей показалось, что она нашла причину, хоть и шаткую, по которой Палевский, плохо себя чувствуя, все же с бала отправился к ней в дом, откуда он незадолго до того был изгнан.

Когда Докки собралась ехать домой, к ней неожиданно подошел отец Палевского — граф Петр.

— Хотел поблагодарить вас за приглашение на вечер путешественников, — сказал он. — Нам сказывали, они проходят весьма интересно.

Докки отвечала вежливой улыбкой, хотя насторожилась.

Знает ли он, где и с кем провел эту ночь его сын? — заволновалась она, надеясь, что Палевский не счел нужным отчитываться перед родителями за свое отсутствие или придумал на то свою причину.

— Моя дочь сегодня даже приобрела какие-то карты и заставила нас вспоминать географические названия, на них нанесенные, чтобы мы не опростоволосились перед заядлыми путешественниками, — со смешком продолжил он. — Оказалось, мы с женой подзабыли, где находятся озеро Лача [29]и город Мурсия [30], за что были заклеймены позором.

— О, думаю, вам не придется извлекать из памяти столь глубокие познания, — шутливо заверила она графа. — Скорее, этим займутся завсегдатаи вечеров, отдающие предпочтение подробному рассказу о тех местах, которые можно сыскать далеко не на каждой карте, чтобы никто другой не мог воскликнуть: «Я знаю!»

— Мы только на это и надеемся, иначе рискуем попасть впросак и прослыть неучами, о чем и заявила нам наша дочь, — заговорщицким шепотом поведал он.

— Но вы подали мне чудесную идею: экзаменовать своих гостей на детальное знание карт. Мурсию, думаю, можно будет поставить первым пунктом.

— И не забудьте о деревне Песье Болото в Вологодской губернии, — глаза графа Петра лукаво блеснули. — В ней всего восемь дворов, но, уверяю вас, она весьма живописна и стоит упоминания.

«Какой славный у него отец», — Докки была им очарована.

Граф стал рассказывать, как его сын внес свою лепту в семейное изучение географии, назвав какой-то город в Британии, который они битых полчаса искали на карте Англии, а потом нашли в Шотландии.

— Он задал нам задачу, а сам уехал, мы же отчаялись найти этот загадочный город, пока графиня случайно не взглянула на острова у берегов Шотландии, где мы его и обнаружили.

Докки представила такое чудесное семейное времяпрепровождение и подумала, что Палевский, верно, был поражен поведением ее родственников, столь разительно отличающимся от ему привычного. Но ее сейчас куда больше интересовало, где он, и она осторожно поинтересовалась:

— Ранение генерала позволяет ему вести светский образ жизни?..

— Ему бы лучше лежать в постели, — сказал граф Петр. — Но нужно знать моего сына: ему на месте-то не сидится, а в постель его и вовсе не загонишь — только ежели состояние совсем худое, как это было сразу после ранения. Но все хотят его видеть и уж завалили нас записками, депешами и бог знает чем. Рана его еще не зажила и болит, он же мотается по городу, пусть и не по своей воле. Графиня недовольна, что он столь небрежно относится к своему здоровью, но разве его удержишь?

Докки ревниво подумала о бесчисленных дамах, жаждущих его внимания, расстроилась и вскоре откланялась.

«Теперь я буду все время ждать его, будто он для меня свет в окошке», — сердилась она, входя в свой тихий особняк. Но Палевский и был для нее единственным светом, единственной радостью ее жизни, и она знала, что будет ждать его и радоваться, когда бы он ни соизволил появиться.

Докки медленно прошла к лестнице, направляясь в свои апартаменты, как услышала голос Афанасьича, громко провозгласившего:

— Ну, по холодненькой, оп-оп!

Она остановилась, заметив свет под дверью, ведущей в диванную.

«С кем это он?!» — Докки подошла, распахнула дверь и в неярком свете нескольких свечей увидела расположившихся за низким столиком, уставленным бутылками и закусками, Палевского и Афанасьича, которые как раз в этот момент премило чокнулись и опрокинули в себя по рюмке явно горячительного напитка.

— Как это понимать?! — Докки грозно сдвинула брови, хотя внутри у нее все запело от счастья, и шагнула через порог.

При виде нее парочка поднялась, и по их блестящим глазам и раскрасневшимся лицам было заметно, что к этому времени они успели изрядно загрузиться «холодненькой».

— Барыня! — радостно воскликнул Афанасьич и развел руками, покосившись на генерала. Палевский в весьма затрапезном виде — без сапог, в чулках, панталонах и незастегнутой сорочке, под которой виднелись бинты, небрежно поклонился, держась рукой за спинку стула.

— Madame la baronne, — глаза его сверкнули, когда он посмотрел на ее наряд — то самое зеленоватое барежевое платье, которое она надевала на бал в Вильне. Его пристальный взор так медленно и чувственно заскользил по ней с головы до ног, отмечая все изгибы фигуры и детали одежды, что Докки покраснела.

— Что здесь происходит? — спросила она, стараясь говорить строго, хотя вид самых дорогих ей людей, уютно расположившихся вместе, наполнил ее душу бесконечной радостью.

— Сделали перевязку его благородию, — Афанасьич показал на корзину с бинтами и корпией, задвинутую под стол, и кружку с заваренными травами.

— Сделал перевязку и напоил раненого водкой… — Докки с укором посмотрела на слугу.

— Ни боже мой! — возмутился Афанасьич. — Его благородие принимают только настойку. Для общего укрепления…

Присмотревшись, она увидела, что и действительно рюмка Палевского наполнена не водкой, а бурой настойкой.

— Настойку, значит, — она сердито взглянула на ухмыляющегося генерала, который напивался с Афанасьичем, в то время как она напрасно прождала его весь день.

— Присаживайтесь, madame la baronne, — Палевский придвинул ей стул. Как ни странно, на ногах он держался твердо, несмотря на значительно опустошенную бутыль с настойкой.

— Вы предлагаете мне пьянствовать вместе с вами?! — поразилась Докки. — Да что же это…

Афанасьич засуетился вокруг столика, переставляя с места на место бутылки и двигая тарелки со своей излюбленной закуской под «холодненькую» — с черным хлебом, ломтями сала, солеными огурцами и грибами.

— Сейчас все приберу, барыня, — шумно стал уверять он ее. — Мы всего чуток-то посидели… Для общего укрепления организму…

Он подхватил салфетку, тарелку и, заявив, что ему нужно отнести это в буфетную, вышел.

Палевский же шагнул к Докки и положил тяжелую руку на ее плечо.

— Вы не предупредили меня, что приедете вечером, — с укоризной сказала ему Докки, с трудом сохраняя самообладание от его близости.