1812. Обрученные грозой - Юрьева Екатерина - Страница 46

Душа ее тянулась назад, а они ехали вперед, обгоняя тянувшиеся по дороге повозки, и сердце ее страдало еще больше, когда она видела растерянных, испуганных мирных жителей, покидающих родные места, и раненых, лежащих и сидящих в телегах, бредущих вдоль обочины дороги.

— Баронесса! Евдокия Васильевна! — услышала она знакомый голос и, поворотясь, увидела на одной из повозок с ранеными барона Швайгена. Он сидел с краю, свесив ноги, с перебинтованной наспех грудью, на которой проступили кровяные пятна.

— О, господи! — ахнула Докки и придержала Дольку, заворачивая ее к телеге. — Барон! Александр Карлыч!

— Как я счастлив видеть вас, — он улыбнулся, хотя улыбка его была кривой от боли. — Какими судьбами вы здесь?

— Мы ехали в Друю, — сказала Докки. — И случайно попали…

Она подъехала к барону и шагом пошла рядом. Какой-то верховой, который ехал подле барона, — похоже, денщик, уступил ей место у телеги.

— Что у вас за рана? Как вы себя чувствуете? — спросила она.

Он поморщился.

— Ничего страшного, пустая царапина. По ребрам скользнуло. Коня моего убило — вот его жалко. А у меня пустяк — заживет скоро. Я хотел остаться с полком, но бригадный командир отправил меня в госпиталь.

— И правильно сделал, — сказала Докки. — Я могу вам чем-то помочь?

— Одно ваше присутствие исцеляет меня, — галантно ответил Швайген. — Ну это же надо — как встретились! Так вы видели, как мы бились? Разметали мы французов! — с гордостью добавил он.

— Да, видела, — кивнула она.

— Но их так много, французов, — добавила Докки, подумав, что одним корпусом не разметать огромную неприятельскую армию.

— Много! — рассмеялся он. — Еще бы не много. Но мы их хорошо потрясли!

— А где наша армия? — осторожно спросила Докки, боясь услышать в ответ, что она разбита.

— Организованно отступает к Дриссе, — с сарказмом сказал Швайген, и было заметно, что мысль об этом его раздражает. — А мы прикрываем ее отход. Че-Пе в этих делах мастак.

— Так этот бой с французами…

— Искусный маневр, призванный задержать их движение. Они сейчас были вынуждены приостановить свой марш, развернуться, — объяснил барон. — Мы отойдем, взорвем мост, оставив их за рекой. Пока они опомнятся, пока наведут переправу — считай, день выиграли. Раньше завтрашнего утра им отсюда не выбраться.

— И ради этого было устроено сражение? — поразилась Докки.

— Ну, конечно, — кивнул Швайген.

— Вы, ваше благородие, — вмешался в их разговор один из раненых, сидевших в телеге, — скажите барышне, что мы, может, и отступаем, но только по воле генералов. А солдаты все в бой рвутся, ну и Че-Пе наш, конечно. Не генерал — орел!

Это был солдат средних лет в кирасирской форме. Одной рукой он держался за борт телеги, вторая — забинтованная — лежала у него на коленях. Ему страсть как хотелось поговорить, и это было видно, потому как, не дав барону ответить, он продолжил:

— Надобноть знать нашего Че-Пе, — и в голосе его слышалось откровенное восхищение своим генералом. — Помню, при дивизии когда он еще был, прошли мы с ним двести верст за три дня, чтобы успеть к армии присоединиться, и никому не показалось это чем отличным, хотя кто другой бы не поспел, нет, не поспел. Только Че-Пе, потому как способности у него к войне отличные. Вот и таперича в арриргад его поставили, потому как он по обстоятельствам нужным и горячим будет, и головы не потеряет. Врага сдержит столько, сколько потребуется, и уйдет вовремя — сметливый, но осмотрительный. И о солдатах завсегда заботится, и раненых не бросает…

Докки было и приятно, и неловко слышать слова солдата, потому она спросила:

— А госпиталь где? Куда вас везут?

— На север куда-то ж, аль на восток, — отозвался другой раненый, с замотанными бинтами головой и плечом.

— А то, — сказал первый. — Слышь-ка, французы как сегодня оплошали. Ну, пущай смотрят да учатся, как малыми силами можно распорядиться, да пример порядка и дерзости показать…

— Я с вашим Че-Пе на дуэли чуть не подрался, — вдруг со смешком прервал солдата Швайген и посмотрел на враз встревоженную Докки.

— Глупости какие! Вот выдумали — дуэль! — выдохнула она.

— А че ж не подрался, ваше благородие? — поинтересовался раненый.

— Он принес мне свои извинения, — сообщил своим слушателям барон и лукаво улыбнулся Докки.

— А, ну тогда ладно, — сказал солдат. — Коли извинился. Это вам, ваше благородие, повезло. Не хотел бы я с Че-Пе состязаться.

— После того, как генерал меня так жестоко разлучил с вами, — пояснил Швайген, обращаясь к Докки, которая никак не могла представить Палевского, извиняющегося перед бароном. Он мог попросить прощения у дамы, но совсем другое — все эти мужские самолюбивые дела. «Неужели он решил уйти с пути Швайгена и не мешать ему за мной ухаживать? — мысленно ахнула она. — Неужели это было связано с приездом в Вильну юной Надин?!»

Предположить, что он все же женился в оставшиеся до начала войны дни, было трудно, но не невозможно. Найти попа да обвенчаться можно и за пару часов. Докки старалась не вспоминать об ангелоподобной графине, но теперь слова Швайгена воскресили в ее памяти разговоры о якобы невесте Палевского. «Если Катрин и показалось, что сговора не было, все же она не может наверняка этого знать», — мрачно подумала Докки.

— Он сказал, что был неправ, столь резко отсылая меня, — пояснил Швайген, — поскольку офицеры его корпуса, конечно же, должны обладать светскими манерами, что обязывает их непременно приветствовать знакомую даму, даже если она встречена ими во время исполнения служебных обязанностей.

— О! — только и нашлась что сказать Докки, пораженная столь витиеватыми извинениями Палевского, более похожими на издевку.

«Не понимаю, — подумала она. — Получается, он вовсе не отказывался от меня… Впрочем, то, что он принес извинения барону, ни о чем не говорит…»

— Вот так закрутил! — хихикнул первый раненый, внимательно слушавший разговор Швайгена с Докки. — Он порой такое скажет, что сразу и не поймешь.

— А вы уехали, и так неожиданно, — говорил Швайген, не обращая внимания на словоохотливого соседа.

— Я предупреждала вас, что дела меня требуют в поместье, — мягко сказала Докки.

— Да, но я был ужасно огорчен вашим отсутствием, — сказал он и скривился, поскольку телегу сильно тряхнуло на выбоине.

Докки тоже невольно поморщилась, переживая за барона, который, верно, испытывал сильную боль.

— Вы плакали, — вдруг сказал он. — У вас глаза покраснели.

— Я испугалась, когда увидела сражение, — призналась Докки. — И очень переволновалась.

— Да, зрелище не для женских глаз, — согласился Швайген.

— Скажите, а вы случайно не знаете, как мои родственницы? Успели ли они выехать из Вильны?

— Я заезжал к ним — они как раз собирались покинуть город. Это было на следующий день после известия о переходе французами границы.

— Ну, слава богу! — обрадовалась Докки. — Я так волновалась…

Вскоре на дороге появились кавалерийские части, отступающие от реки. Отряды догоняли и объезжали повозки, некоторые офицеры, завидев полковника, подъезжали справиться о его самочувствии. Из их разговоров Докки, все еще ехавшая рядом с телегой, узнала, что сражение закончено, что все перебрались через реку, мост взорван, и артиллерийская рота, прикрывавшая отход войск и палившая по неприятелю с другой стороны реки, также отходит.

— Они только орудия стали подкатывать, чтоб по нашим пушкарям бить, ну те и свернулись быстро, как Че-Пе велел. Сзади идут, — рассказывал один молодой гусарский офицер. — Французы на бивуаки становятся за полем, дальше не пошли. Шерстнев с эскадроном их на этой стороне караулит.

— Потерь много? — спросил Швайген.

— Нет, терпимо, — отвечал ему офицер, покосившись на Докки. — Французы куда больше понесли.

Потом подъехал другой офицер, третий. Докки обратила внимание, что они все были возбуждены и веселы, оживленно обмениваясь впечатлениями о проведенном бое, о том, как они гоняли французов, отступали и вновь бросались в атаку.