1812. Обрученные грозой - Юрьева Екатерина - Страница 104

— Рада, если вам нравится, — ответила Докки. — Мне как раз хотелось, чтобы мои гости чувствовали себя как дома.

— Вам это в полной мере удалось! — Марьина бросила на нее лукавый взгляд. — Княгиня Софи Думская — знаете, она близкая приятельница моей матушки, — отзывается о вас самыми теплыми словами. Поэтому мы все хотели познакомиться с вами поближе.

Докки учтиво улыбнулась, отметив про себя, что Марьина не стала расспрашивать ее о родственниках, от Думской, видимо, уже зная, что эта тема болезненна для баронессы.

«Интересно, что еще могла рассказать им Софья Николаевна?» — напряженно думала она, вместе с Марьиной присоединяясь к кружку гостей, обступивших Палевского, который как раз говорил:

— Надобно заметить, хотя там все аристократы знают французский язык, на нем не говорят.

— А на каком же языке они общаются? — удивилась графиня Сербина.

— На родном, madame, — ответил ей Палевский.

Сербина пожала плечами, выразив тем недоумение по поводу странных порядков, заведенных в Англии.

— Это только в нашем обществе почему-то стыдятся говорить на языке родной страны, — сказал генерал. — В Англии дворяне довольно уважают свою нацию, чтобы придерживаться собственных обычаев и языка.

— И то правда, — поддержала его княгиня Думская. — Молодцы англичане, не чета нам. Мы все обезьянничаем, подражая французам. А чем они лучше нас, что с них пример брать?

С этим утверждением никто не стал спорить, признав, что и в русском языке довольно слов, способных передать все те оттенки мыслей и чувств, кои до сих пор считались прерогативой французского языка.

Вскоре общество переместилось из библиотеки в гостиную, куда подали чай и закуски. Разговор шел своим чередом, пока Жорж-Сибиряк не уселся за фортепьяно, желая исполнить несколько шотландских песенок, некогда им выученных. На вечерах Докки редко музицировали, разве что кто-нибудь из гостей хотел познакомить своих собеседников с музыкой или песнями определенной местности. В прошлый раз Жорж — большой виртуоз по части фортепьяно — наигрывал греческие мелодии, теперь он затянул унылую балладу о пастушке и овечках, заблудившихся в вересковых зарослях.

— У вас весьма занимательный вечер, — к Докки подошел Палевский. — Мне доставило удовольствие принять в нем участие.

— Благодарю вас, — Докки чуть порозовела под его взглядом. А он, понизив голос, добавил:

— Но гораздо большее удовольствие мне доставит момент, когда гости разойдутся и мы с вами останемся одни.

Докки только вздохнула. Она сама с нетерпением ожидала окончания вечера.

— Я провожу своих родственников до дома и вернусь, — сказал он и отошел, а Докки как бы невзначай посмотрела на часы. Скоро ужин, а после ужина гости разъедутся.

Слуги зажигали свечи, пока две дамы исполняли дуэтом английскую песенку позапрошлого века о птичке, томящейся в золотой клетке.

— «И птичка выпорхнула вон, едва часов раздался звон», — вскоре допели они и под аплодисменты присели в реверансе.

— Ах, какая чудная песня! — воскликнула Думская. — Я за эту маленькую птичку вся испереживалась. Слава богу, она догадалась, что дверцу клетки забыли запереть.

— Надин знает прекрасный романс о птичке, — возвестила публике Сербина. — Она споет, если кто-нибудь сможет ей подыграть, — графиня впилась взглядом в Палевского:

— Граф, не окажете ли любезность саккомпанировать своей кузине?

Палевский поднялся с места и подошел к Надин, отправленной матерью к фортепьяно. Он почтительно наклонил голову, пока барышня, запинаясь и робея, объясняла ему, что за романс собирается исполнить. Они хорошо смотрелись вместе: высокий темноволосый мужественного вида генерал и тоненькая юная девушка с нежным личиком, обрамленным льняными кудрями.

Наконец Палевский сел за фортепьяно и стал наигрывать известную мелодию, вот уже лет пятнадцать кочующую по гостиным, а Надин затянула:

Отлетел надолго про-о-о-чь… [33]

Голос ее был не слишком силен, но приятен, а Палевский и вовсе оказался великолепным аккомпаниатором. Докки с изумлением и восхищением наблюдала, как его сильные гибкие пальцы легко пробегали по клавиатуре, мягко брали пластичные широкие аккорды, отчего старый романс зазвучал по-новому: задушевно, с надрывной тоскливой ноткой, передающей страдания сизого голубочка. Не только Докки, но и все присутствующие с наслаждением слушали игру Палевского, а едва романс закончился, разразились восторженными аплодисментами. Краснеющая Надин присела, Палевский встал и поклонился. Сербина же, решив, что именно пение ее дочери вызвало столь бурный отклик, довольно заявила:

— Надин у меня весьма способна к музыке и пению, а также к другим наукам, подобающим юным барышням.

Тем временем Палевского не отпускали, наперебой умоляя исполнить еще что-нибудь, по его выбору и на его вкус.

— Коли вы так желаете, я исполню романс… — генерал достал стоящую за фортепьяно гитару.

Присев на табурет, он рассеянно перебрал нежно зазвучавшие струны, Докки же мгновенно перенеслась мыслями в тот чудный июньский вечер, когда Палевский пел, не отводя от нее глаз. Полумрак той комнаты, офицеры, сидевшие вокруг неприбранного после ужина стола, звуки гитары и его обворожительного голоса, его веселый и ласковый взгляд, обращенный на нее, ощущение счастья, охватившее ее тогда, — все представилось так живо, что она вздрогнула, почувствовав, как по коже пробежали мурашки.

Но сейчас, в этой гостиной, полной гостей, Палевский не смотрел на нее. Он склонил голову к гитаре, сделал небольшую паузу, затем решительно взял несколько аккордов и запел:

Докки затаила дыхание. Следя за его чуткими пальцами, которые ласково касались гитарных струн, она напряженно вслушивалась в строчки романса; страстный, проникновенный голос Палевского завораживал, заставляя верить тем словам, которые звучали в тиши гостиной.

Неожиданно он вскинул голову, их взгляды встретились. Блики свечей переливались в его прозрачных глазах.

Он вновь склонился к гитаре, а она так и не спускала с него глаз. Сердце ее билось сильно-сильно, чуть не выпрыгивая из груди, а в душе робко расцветала, распускалась вдруг обретшая очертания надежда…