Дахут, дочь короля - Андерсон Пол Уильям - Страница 63

Он был в изумлении.

— А ваш дом?

— Я же тебе говорила, я никогда не могу быть там одна, если только у слуг нет праздника, а это лишь несколько ночей в году. Даже моя комната или спальня, ну, они приходят их убирать и протирать пыль; они заметят следы и наверняка поймут, кого я принимала. — Голос Дахут дрожал. — Ты не знаешь, каково это, быть у всех на глазах. А больше всех я, нежеланная королева. Старая Фенналис могла спокойно читать Евангелие на смертном одре. А я? Представь. Он выпрямился.

— Госпожа, — вырвалось у него. — Вы хотите сказать…

Дахут легонько покачала головой.

— Прости. Отнесись ко мне терпеливо. Я всего лишь девушка, взращенная для поклонения богам Иса. Я готова узнать побольше о твоем Христосе. Неужели Он и вправду зовет меня к Себе? Как я могу понять, если не учиться и не молиться? То, что дома я сделать не посмею. Ты тоже сможешь там со мной встречаться, отвечать на мои вопросы, и помогать мне. — Она утерла слезинки. От этого остались трогательные полоски малахита и румян. О, я смогу уединиться, спокойно подумать. Можешь ли ты для меня это сделать, Будик? Уверена, твой Бог будет тебя любить.

— Ну, ну я…

— Ты не богат. — Она полезла куда-то под нижнюю одежду, которая помогала делать ее фигуру неузнаваемой, вытащила кошелек и подтолкнула его по столу. — Здесь монеты. Этого должно хватить на месяцы, но скажи мне, если тебе понадобится еще. Скажи, что тебе нужно приютить друга — лучше мне переодеваться мальчиком, в Исе в этом нет никакого греха — юноша издалека, плохо говорящий па нашем языке. Он находится у кого-то на службе, поэтому комнатой часто пользоваться не станет. Можешь помочь мне выдумать полную историю. Ты умен, ты много путешествовал, ты знаешь о мире.

— Это неслыханно, — пробормотал он.

— Но ни в коем случае не противозаконно. Я это тебе обещаю. Найди мне гнездышко, Будик, и если позже ты сможешь дать мне почитать христианские труды… скажи, что дашь, мой солдат! Сделай это для своей Удачи!

Решимость стала твердой.

— Конечно, моя госпожа.

В красном платье и с Колесом на груди, на котором лежал Ключ, держа в руке Молот, Грациллоний стоял перед зимним Советом суффетов и говорил:

— Выслушайте меня, прежде чем выкрикивать впустую. Разногласий меж нами достаточно. Я не хочу, чтобы они росли, и если мне удастся, я их улажу. Но происходят они из-за конфликта между богами, из-за заповедей богов, и мне кажется, что примирения следует искать прежде всего там.

Я верую в Митру, как и до меня мои отцы. Как ваш король, я воздавал вашим богам и должное, и почести. Взамен я ничего не просил, лишь бы мы с моими братьями были вольны в своем вероисповедании, как и все вокруг. — Подняв ладонь, он прекратил ропот. — Да, даже в прошлом бывали конфликты. Некоторые из вас были оскорблены. Вы ни на миг не задумались о том, что Митра тоже мог терпеть оскорбления? Но мы все же помирились, и не произошло ничего ужасного. Более того, Ис процветал.

Теперь у нас возник новый конфликт, тяжелее всего. И мы должны каким-то образом положить этому конец, иначе он разорвет город на куски. Я не знаю, как это сделать. Да и вы тоже. Это дело богов.

Вот почему я говорю, давайте воздадим Митре все почести. А потом вместе помолимся о гармонии на небесах, и о знамении свыше.

До сих пор я выполнял обязанности короля не обращая внимания на священные для Митры дни. Он солдат. Он понимает, что на поле сражения люди не всегда соблюдают благочестие.

Но в этом году его день рождения совпадает с полнолунием.

Могу ли я прервать свой Дозор, дабы отпраздновать это как положено, здесь, в храме? Ежели это собрание не позволит, я не стану. Последнее мое желание — вызвать еще больше проблем.

И все же подумайте. Подумайте о том, каким бессмысленным является сейчас обряд Дозора, особенно теперь, когда я еще не накопил сил для нового вызова. Подумайте, что это может означать — для Богов, Которых мы не знаем на самом деле, и для наших душ — если Воплощение Тараниса уделит один день из трех дней и ночей, чтобы послужить Митре, Который тоже является воином. Как я могу этим навредить? Как это могло бы помочь?

Я прошу у вас разрешения попытаться.

Началось обсуждение. Грациллония поразило то спокойствие, с которым оно проходило. Большинство суффетов сочли просьбу обоснованной. Один из главных его оппонентов, Сорен, высказался против, но кратко, с выражением угрюмой покорности, а Ханнон весь сморщился, но промолчал. Галликены избрали обычных представителей — и Ланарвилис просто вторила сказанному Сореном; Бодилис превозносила то, что поистине послужило бы семенем мира; остальные были безмолвны — Виндилис выражала презрение, остальные сестры в разной степени выражали надежду — Дахут вскочила на ноги и закричала:

— Послушайте! У кого больше права выбирать? Я говорю, что мой отец услышал голос Издалека, и у него хватило ума и смелости ему последовать. Откройте свои сердца. Даруйте ему его волю. — На покрасневших щеках у нее засверкали слезы, и от этого ее красота вспыхнула еще ярче. — После всего того, что он сделал для Иса, эт-т-то слишком малая награда!

Все почти единодушно проголосовали за.

Грациллоний и Дахут улучили минутку, чтобы побыть наедине в портике, пока расходившееся собрание продолжало идти аж до поздней ночи.

— Да простит меня Митра, — выпалил он, — но сегодня ты сделала меня счастливее, чем когда-либо удастся Ему в Его раю.

— Перед нами долгая дорога, — ответила она. Ее откровенность колебалась между детской и женской. — Ты неправ, отец, но я могу только молиться, чтобы ты повернул к свету. Нам лучше не видеться, и не бывать вместе, как в старые времена. — У нее прервался голос. — Это будет слишком больно. Но знай, я все еще люблю тебя, мой большой, сильный, одинокий Граллон.

— Терпи, дорогая. — Он путался в словах. — Я найду возможность тебе подарить — не то, что ты хочешь, как тебе кажется, — а то, чего ты действительно заслуживаешь.

Она сжала его руку. Прикосновение было горячее.

— Между тем, отец, знай, что все те сплетни, что обо мне говорят, это неправда. Ты запомнишь?

Все, что он мог, это крепко обнять ее перед тем расставаньем.

— Да произнесем же теперь слова прощания, — нараспев говорил Грациллоний. Он воздел руки. И сказал горстке верующих, чей праздник подходил к концу: — Да засияет для вас свет Ахуры-Мазды, что является Истиной. Да снизойдет на вас благословение Митры, что является Словом. Да будет в вас жить сила и чистота, и в завершение принесут ваши души домой свет. Идите с миром.

Потом он увел их прочь из святилища. Когда они забирались выше, во мрак, через каменную кладку все слабее доносилось рычание моря. Оплывали и дымились факелы. Как будто бы освобождением было подняться на вершину Башни Ворона, несмотря на то что пробирал холод, и над океаном зловещей красной полоской виднелся закат.

Внизу о стены разбивались волны в унисон вечерним молитвам. Свои Грациллоний произнес, почти их не слыша. Не то, чтобы он утратил благоговение. Ум его все еще находился в тайнике. Как величественно звучала служба, и как пусто отдавались ее эхо. В этом была печаль, чувство прощания, словцо это был последний день рождения, который ему довелось отпраздновать.

Но это все чушь, сказал он сам себе. Бог его поддерживает. Он выздоравливал очень быстро. Вскоре он сможет справиться с любым новым претендентом — которому лучше не появляться, учитывая то, что происходило с остальными. Пока что это нелегко, но он полагал, что добьется поддержки Стилихона, что означало бы уступчивость со стороны Рима. В пределах же города его противники были всего лишь знатной немощью. Все больше и больше из них переходило на сторону короля, где всегда был народ Иса. Его размолвка с галликенами — с некоторыми из галликен — со временем должна завершиться, надо только набраться терпения; или разве Дахут не сказала, что любит его? Одно это и зажигало в его одиноком сердце лето.