Дахут, дочь короля - Андерсон Пол Уильям - Страница 52

Она метнулась от него вверх по ступеням, туда, где были танцоры. Там она прыгала, раскачивалась, щелкала пальцами не медленнее и не менее грациозно, чем они. Он смотрел в изумлении. С того момента, когда они повстречались на закате, она уже дико повеселела. Она всякий раз ловила его за руку, потом ее откидывала, прыгала и трепетала у него перед глазами, зажигаясь свечой в его глазах.

— К Верхним воротам! — сквозь гам прокричал голос. — Многие ему завторили: — К Верхним воротам! К Верхним воротам! Церемониальные танцы вдоль дороги Лера были традиционными, после того как луна подымалась достаточно высоко, чтоб их освещать.

Дахут наклонилась назад.

— Мы идем, пойдем, — пропела она и, потянув своего сопровождающего за руку, положила ее себе на талию. На миг он встревожился, как отреагирует народ, увидавший таким образом мужчину с мальчиком — но сегодня вечером никому до этого дела не было, и оба они, он и она, были безымянны, и кроме того, она заметила, что мужчинами переодеты многие женщины. А она была Дахут, и он ее обнимал. Музыканты унеслись, чтобы встать во главе колонны, в которой все смешалось. Они достали свои инструменты и завели модную «Она сидела на дольмене». Они шли вперед, а следом резвилась молодежь Иса. Танцевали все по-разному. Кто прыгал и кружился сам по себе, кто-то парами и кругами, чтобы создавались переплетения. Дахут и Томмалтах, прижимаясь друг к другу, мешались у них на пути, смеясь еще больше. Когда линия стала широко разбросанной, она дала ему знак — он понял это каким-то образом, — что каждые несколько минут они будут сцепляться свободными руками и кружиться щека к щеке. Он тонул в ее теплом аромате, его навсегда затягивало в водоворот.

Луна из своего морозного кольца серебрила вершины башен, покрывала пятнами мостовые, и от этого казалось, что каменные химеры оживают и вот-вот присоединятся к безумию. Гудело эхо. Когда бульвар взобрался в гору, веселящиеся, оглянувшись назад, могли за стенами и Морскими вратами видеть медленно катившую волны необъятность, обсидиановую тьму, ослепленную блеском луны.

Дахут увела Томмалтаха. От линии танцующих они оторвались на боковую улицу.

— Нас, нас отнесло, — пошатывался он.

Она придерживала его за поясницу, ее энергичные ноги несли его вперед.

— Нас двое, — произнесла она откуда-то из глубины горла. — Идем, идем.

Оглушенный, он танцевал с ней в узком продуваемом ветром проходе. Музыка и крики доносились до него все слабее, пока не превратились в шум из сна под лунной тишью, где звучали лишь притопывания туфелек Дахут по камням. Дома отгородили его и ее своей тьмой, нарушаемой только мимолетным видом столбов и латунных колец на дверях, да иногда желтым проблеском, что пробивался через ставни, которыми окна закрывали от холода вечера Самайн.

— Стой, — сказала она и пошла от него, словно туман на ветру. Но нет, она стояла у особой двери, повернула щеколду и широко распахнула ее, и свет лампы полился наружу сквозь проем. Она поманила. Он стоял в оцепенении. — Идем, — позвала Дахут, — не бойся, это мой дом.

Он запинаясь вошел в красный атрий. Она сияла маску и швырнула ее на стул. Легкий блик погас и возродился в ее кудрях. Она улыбнулась ему и вернулась, чтобы взять его за руки и заглянуть ему в глаза.

— О, этой ночью все может произойти, — пробормотала она. — Я устала от этого вульгарного спектакля. Давай сами отметим луну.

— Госпожа, — заикался он, — это… я не смею… я просто варвар, чужеземец, а вы королева Иса…

Она вонзила в него свои ногти. Губы приоткрылись, кровь оттекла ото лба и от щек.

— Королева, — услышал он. — Сегодня королева Тамбилис ушла в Красный Дом вместе с королем, и этой ночью она спит рядом с ним. Сколько осталось до того, как меня предадут остальные?

Но она тут же снова рассмеялась, ликующим смехом, обняла его и прислонилась щекой к его щеке на одну волну, накрывшую его сердце. Она сказала, отступая:

— Нет, прости, у меня нет желания морить тебя нашей политикой. Будем просто радоваться вместе. — Подойдя, она сняла с него маску. — Садись. Домашние, конечно, уже свободны, так что позволь мне за тобой поухаживать, друг и гость. Забудь все, чем мы когда-то были.

В сущности, делать ничего было не надо. Вино с бокалами ожидали на столе, вместе с аккуратными закусками. Она зажгла в лампе гнилушку, чтобы та яростно разгорелась, как и следовало. Потом поставила ее в бронзовую чашу, полную сухих и измельченных листьев, чтобы они начали тлеть. Расположившись рядом с ним на кушетке, она сказала:

— Дым обладает своей силой, но у него резкий запах, который, надеюсь, смягчится благовониями. Теперь налей нам, Томмалтах.

Он послушался. Они посмотрели друг на друга над краями бокалов и пригубили.

Дахут весело болтала. Немного погодя он уже смог отвечать.

Когда она заставила его несколько раз вдохнуть дым, он почувствовал беспредельную, трепещущую радость и покой. Как чудесен мир! Он мог шутить, либо просто сидеть и смотреть на ее милые губы сотни лет, стоит ей только пожелать.

— Подожди, — прошептала она, — я сейчас.

Он уставился на свет лампы. Там была глубокая тайна, которую он почти понимал.

Снова вошла Дахут. Распущенные волосы поверх самого что ни на есть легчайшего и свободного платья с поясом. Оно было голубым, цвета моря, оттенок, что плескался под лазурью ее глаз.

Голубой была и щепотка сухоцветов, зажатая в ее левой руке, как в чашечке. Правой она подняла кубок. Девушка склонила голову и поцеловала огуречник. Слизала и запила хорошим глотком вина. То была еще одна тайна в эту ночь тайн.

Она свернулась сбоку от него и положила голову ему на плечо.

— Обними меня, — дохнула она.

Он так и не понял, кто из них начал поцелуй и когда.

Она взяла его за руку и отвела в спальню. Лунный свет лился через открытое стекло, смешиваясь со светом свечи на столе, ртуть с золотом.

Теперь уже серьезно его пальцы направлялись к ее поясу, оттуда к застежкам платья.

Он встал перед ней на колени.

Дахут потянулась, казалось, будто она поставила его обратно на ноги, и этот поцелуй все длился и длился.

Однако она хихикнула, когда они оба неумело возились с завязками на его одежде.

Но потом она поймала его в объятия и потянула в постель, мурлыкая.

— Да, о да.

Он не знал, причинил ли ей боль.

— Ты первый, самый первый, любимый, — говорила она ему, дрожа у него в руках; и одно или два темных пятна сказали то же самое; но она увлекала его дальше и быстро усвоила, что доставляло ему удовольствие, стараясь ничего не пропустить.

В окне засерел рассвет. Среди беспорядка Дахут села прямо и сомкнула колени. Над ними были ее млечно-розовые груди, с синяком, который он поставил в пылу страсти, а она в наказание просто велела ему поцеловать. Она посмотрела вниз, где растянулся Томмалтах.

Вдруг ее взгляд и голос по интонации стали похожи на приближающуюся зиму.

— Что сделано, то сделано, — сказала она, — и это было великолепно, и пусть мы повторим это еще много раз под небесами. Но знаешь ли ты — не знаешь? — что мы совершили смертный грех и оба должны умереть, если ты только не сделаешь одну вещь, благодаря которой все снова станет на свои места.

Грациллоний просыпался медленно. В сознании ярко пересекались фрагменты сна, как в лесу, в самом раннем свете солнца видна покрытая росой паутина. Он открыл глаза, и все расплылось. Он не знал, который час, но просачивающийся сквозь занавеску яркий свет образовывал в комнате светящийся полумрак. Он сонно предположил, что рассвело уже давно.

«А день?» — он посмеялся про себя, заметив, что думает по-исански — шла Луна Охотника. Сегодня ночью она будет совсем полная. Он подумал, что если бы эта спокойная погода продержалась, то они вдвоем с Тамбилис могли бы прогуляться по дороге и насладиться ее красотой. Это не будет считаться уходом из Леса, при условии, что они сюда вернутся. Прошлой ночью они были слишком заняты.