Чистая работа - Ла Плант Линда - Страница 28

Анна говорила спокойно, не глядя на него. Она рассказала, что быстро уехала, когда во дворе показалась машина Сикерта.

— …И вот что он мне прокричал. Плохо записалось, но ты все-таки послушай.

Она нажала кнопку диктофона. Ленгтон наклонился вперед. Анна внимательно наблюдала, как он прослушивает то место записи, где Сикерт угрожает ей. Пленка остановилась. Ленгтон откинулся в кресле и сделал ей знак повторить. Она снова включила диктофон, он допил свой бокал и поставил его на столик.

— Опиши-ка мне его, — попросил он.

Анна заговорила, Ленгтон сидел и кивал.

— А в твоей бригаде о нас кто-нибудь болтал? Обо мне говорили?

— Да нет. Я спрашивала — ни Артур Мерфи, ни Вернон Крамер не могли знать о наших отношениях.

— Этот Сикерт за что-нибудь привлекался?

— Нет. Я узнала только, как его зовут — Джозеф, — но в базе данных на него ничего нет.

— А как по-твоему, почему он это сказал?

Анна пожала плечами:

— Ну, может быть, пустая угроза — знаешь, совпадение. Я так и думала, до того как…

— До того как что?

— Ты же знаешь, они все куда-то подевались — эта Гейл с тремя детьми и Сикерт. Вчера звонила ее мать, хотела поговорить со мной, в участок прийти она отказалась, так что мы встретились в кафе. Она волнуется за Гейл и ее ребятишек, потому что та не выходит на связь. Мы сообщили об этом в местное отделение полиции, но не знаем, будут ли социальные службы помогать нам в розыске. Мать очень просила меня написать заявление о том, что ее дочь исчезла, но ты сам понимаешь, что этого я сделать не могу. Она сказала, что посылает из Ньюкасла — она там живет — чеки на содержание детей, но адреса у нее теперь нет, и послать их она никуда не может.

Ленгтон хранил молчание.

— Денег у Гейл нет совсем, дом — просто грязный сарай, да к тому же они за него должны. И в Ньюкасле, и в Лондоне их ставили на учет как неблагополучную семью. Сама Гейл писала заявление о судебном запрете на своего брата, Артура Мерфи: когда она была ребенком, он не раз приставал к ней.

— Но ведь он в тюрьме, правильно?

— Да, с самого ареста. Скоро суд, и вряд ли ему дадут меньше двадцати лет. Вернон получил полтора года за укрывательство Мерфи, и так как он нарушил условия досрочного освобождения, то теперь будет досиживать срок до конца — получается года два. Там такая грязь… Вернон — отец младшей дочери Гейл, но она узнала, что он приставал к старшей, и выставила его из дома. С Верноном Гейл познакомилась, скорее всего, через брата — он получил срок за половые преступления, тоже мерзавец. Так вот, муж ее бросил, и спустя какое-то время она связалась с Сикертом. Может, через них и познакомилась, точно я не знаю, но это произошло где-то в прошлом году. Младшая девочка до сих пор ходит в памперсах, хотя на вид ей года полтора. Естественно, местные полицейские сообщат нам, если установят какую-нибудь связь с делом, которое мы расследуем, ведь подозрительно, что Гейл до сих пор не обращается к матери за деньгами…

Анна говорила и говорила, а Ленгтон все молчал. Она потянулась к нему, хотела взять за руку, но он отодвинулся.

— Я много раз собиралась тебе рассказать, но только… Все-таки, может быть, это совпадение. Как думаешь?

— Не уверен, — ответил он ровным голосом.

Анна встала, раскрыла портфель и вынула оттуда папку с газетными вырезками, которую нашла у него на квартире.

— Об этом я тоже хотела поговорить.

Она положила папку прямо перед ним, но Ленгтон к ней даже не притронулся. Анна стала рассказывать о своих беседах с Льюисом и Баролли.

— Мне хотелось, чтобы они объяснили кое-что. Они оба долго не могли ко мне выбраться — вечно заняты на работе, но у меня такое ощущение, что они не очень-то хотят глубоко копать, все жаловались, будто бы ты давишь на них, требуешь, чтобы они из-под земли достали того, кто на тебя напал… А они, дескать, не могут действовать как мстители. Но больше всего меня поражает, что даже после такого вопиющего случая, когда ты едва остался жив, никто не почесался найти нападавших. Льюис уверен, что их давно уже нет в стране.

Анна ждала, что Джимми скажет хоть слово, но он упорно молчал, и она перешла к следующей теме:

— Когда у тебя на квартире я искала чистую одежду, то увидела эти вырезки из газет, а потом заметила, что ты и здесь их собираешь. — (Он сверкнул на нее глазами). — Я не шпионила, нет. Они лежали в шкафу вместе с твоей пижамой… — Анна умолкла, поднялась с места. — О господи, ну что ты молчишь?

Вдруг он схватил бокал и со всей силы швырнул его в стену, бокал разбился вдребезги, и остатки шампанского потекли по обоям.

— Вот это ответ! — сердито бросила она.

— А что же ты от меня хочешь?! — взорвался он, поднялся на ноги и тут же скривился от боли. — Ты со мной нянчишься, как будто я дебил и сам не могу разобраться со всем этим дерьмом, о котором ты тут рассказываешь. Это… это! — Он шарахнул об стол папкой. — Мои личные дела, ничего тут нет секретного, никаких тайн — просто собираю информацию, коплю ее, чтобы были доводы для начальства. Точно так же как Льюис и этот придурок Баролли, я не собираюсь мстить и, забыв про все на свете, гоняться за этими подонками, мне даже в голову не пришло хоть раз попросить их сделать что-нибудь в обход закона. Я только просил держать меня в курсе дела — для меня оно еще не кончено. Ты думаешь, почему я так спешу вернуться в строй? Хочу сам найти того, кто меня распорол, и я его найду, но тихой сапой действовать не собираюсь, нет уж!

— Я никогда и не говорила, что…

— То-то и оно, что не говорила! То-то и оно! Все втихаря, ни словом обо всем этом не обмолвилась! — Он сердито взмахнул папкой. — Но почему, почему ты молчала?

— Потому что было не до того! Ты чуть не умер!

— А то я не знаю!

— Ты не знаешь, что пережили я и твои друзья. Я очень за тебя боялась.

— Боялась?

— Да. Я не хотела тебя беспокоить.

— Беспокоить? Меня?

— Да! Мне было важно, чтобы ты поправился, я хотела только этого, и если я сделала что-то не так, то уж извини, пожалуйста. Прости, что я хотела тебя оградить.

— От чего оградить?

Она расплакалась.

— Ну, чего ревешь?

— Как будто я что-то не так сделала! Я все делала… хотела, чтобы ты скорее поправился.

Он так разозлился, что она видела, как у него дергается щека.

— Я никогда не поправлюсь! Я до смерти таким вот буду! — Он рванул на груди рубашку и показал на шрамы. — Я каждый день это вот буду видеть! И колено все время будет болеть, напоминать. Но мозги у меня здоровые, Анна, с головой-то они ничего не сделали, а ты носишься со мной, как с тепличным растением, боишься, что я не перенесу…

Анна развернулась, хлопнула дверью, ушла в спальню и бросилась вниз лицом на кровать.

Он пинком открыл дверь:

— У меня еще не все! Дослушай сначала, а потом дверью хлопай!

— А у менявсе! — крикнула она.

— Неужели? Больше ничего такого, чего я не перенесу, да?

Она резко развернулась к нему:

— Давай лучше про то, что мне самой трудно переносить. Ты неблагодарный эгоист, никогда ни о ком не думаешь, кроме себя. Сколько я уже с тобой нянчусь? Мне у себя в доме места нет, но ты хоть раз слышал, чтобы я пожаловалась? Слышал или нет? Я только и делаю, что ухаживаю за тобой, забочусь о тебе. И рассказывать тебе все, что ты сейчас узнал, я не хотела по одной-единственной причине. Я не хотела, чтобы ты волновался. — Он собирался перебить ее, но она запустила в него подушкой. — Подумай обо мне хотя бы секунду, подумай, каково мне пришлось. Правда, у тебя вряд ли получится — ты ведь только о себе думать умеешь!

— Сейчас я как раз о тебе и думаю. Похоже, чем быстрее я свалю от тебя, тем будет лучше для нас обоих!

— Вот и отлично — вали! Делай что хочешь! Как всегда!

Ленгтон принялся складывать свои вещи в сумку. Несколько минут Анна смотрела на него, потом ушла в кухню. Она сделала себе чашку кофе и присела за стойку, прислушиваясь, как он хлопает дверками шкафа в спальне. Минут через пятнадцать он подошел к двери кухни: