Пока подружка в коме - Коупленд Дуглас - Страница 63

— Вот еще! Предлагаю лучше начать с того, чтобы топить камин, разбирая этот дом по частям. Вот когда он кончится, тогда и подберем себе другой, но тоже большой.

В этот момент в спальне Меган начинает на всю катушку орать музыкальный центр. Звучит какой-то хит 1997 года.

— А, блин горелый.

Гамильтон подпрыгивает в кресле, а затем решительно направляется к дверям комнаты Меган.

— Эй, Меган, выключи эту хреновину! Ты нам думать мешаешь.

Ни ответа, ни результата. Гамильтон открывает дверь и входит в комнату. Меган и Джейн валяются на кровати — с этого лежбища они не сходили чуть не все эти две недели. Пейзаж состоит в основном из россыпей баночек с недоеденным детским питанием, окурков, компакт-дисков и батареек. Гамильтон делает музыку тише, сердито смотрит на Джейн, которая во все глаза таращится на него. У Гамильтона возникает жутковатое ощущение, что Джейн куда больше всех остальных понимает, что, как и зачем происходит в этом мире.

— Обедать с нами будешь? — спрашивает Гамильтон у Меган. — Воскресенье, праздничный обед светит.

— Приду, наверное. А откуда ты знаешь, что сегодня воскресенье?

— У Венди есть Волшебная Тетрадочка. Ежедневник называется.

— Ясно.

Меган выключает музыку, берет на руки Джейн и подходит к окну. Сквозь стекло им видно, как Ричард, подогнав машину к дому, выгружает из багажника и таскает на крыльцо коробки с консервами.

— Ох-ох-ох, — вздыхает Меган, — опять консервы! Впрочем, вон сколько там разноцветных коробок, на скудость и однообразие меню жаловаться в ближайшее время не придется.

Ричард замечает ее в окне и машет рукой. Меган вдруг становится перед ним неудобно: Ричард ведь один из всех них пытается хоть как-то сохранить подобие цивилизованной жизни. Меган открывает окно и спрашивает:

— Пап, тебе помочь?

— Да нет, Меган, спасибо. Я почти закончил.

Уложив последнюю коробку, Ричард идет в дом; по дороге он замечает Карен, сидящую у дворового прудика, который за последний год превратился в подобие экспериментального водоема для скоростного, по науке, выращивания водорослей.

— Как ты? — спрашивает Ричард.

— Да нормально. Пробежалась немного. А сейчас сижу, воздухом дышу. Тепло, кстати, стало — буквально только что.

Ричард заходит в дом, Карен остается на посту в заросшем дворике. Небо заливается оранжевым светом; ей грустно — голоса, посещавшие ее, куда-то делись. Она больше не видит будущего, не может попытаться понять необъяснимое. Она теперь — простая смертная, и весьма, кстати, хрупкая смертная. Зато к нам вернулась надежда. Джаред знает, как быть дальше.

Откуда-то из глубины дома доносится шуршание оберточной бумаги. Это Лайнус опять пробирается на выход с упаковкой угольных брикетов в руках.

— Тепло-то как стало, — объявляет он всем. — А ну — марш все на барбекю!

Через пару минут установлена большая круглая шашлычница, горят сбрызнутые специальной жидкостью угли. У всех поднимается настроение.

Темное небо на глазах теплеет, приобретая температуру только что выключенного ксерокса. Ветер дует все сильнее, будто из какого-то невидимого фена. Он, однако, беззвучен, точно теплая река обтекает тело; усиленное звучание луны. Лето посреди зимы.

Мои старые друзья сидят во дворике, пекут сладкую вату и шутят. Две недели прошли, и все ждут меня.

Зрение Лайнуса быстро восстанавливается; вот Ричард требует от него назвать, сколько пальцев ему показывает. Карен порхает туда-сюда, подавая всем напитки, все не нарадуясь своим ногам (этакая Ширли Маклейн в «Нежной Ирме»[29]), Гамильтон и Пэм молча сидят рядом друг с другом. Их лица расслаблены, с них исчезли морщинки. Они умиротворенно, как малые дети, слушают болтовню остальных. Венди помогает Лайнусу — следит, чтобы тот не подпалил свой шампур с шашлыком. О том, что она беременна от меня, она пока никому не рассказывала. Меган сидит в линялом шезлонге и, светясь, смотрит, как Джейн лопочет и гулит, — Джейн все еще очарована обретенным зрением и за две прошедшие недели ни разу не плакала. Ричард с шампуром-трезубцем в руке просто радуется тому, что его друзьям так хорошо.

— По-моему, что-то горит, — принюхавшись, говорит Лайнус. — Углеродом пахнет.

— Ой, как здорово, — вздыхает Пэм и вдруг восклицает: — Эй ты, Нептун хренов, жарь уже наконец!

Я смотрю на них сверху, издалека. На многие сотни миль вокруг них шашлычница — единственная светящаяся точка, если не считать зарева над языками лавы на склонах вулкана да небольшого лесного пожара к северу от Сиэтла. Обернувшись звездой, я все увеличиваюсь в размерах; наконец Меган замечает меня и говорит:

— Смотрите-ка! Спорим, это Джаред?

Через пару секунд я уже в их дворике; Меган улыбается и, показывая в мою сторону, говорит дочери:

— Эй, Дженни, поздоровайся с Джаредом.

Джейн что-то щебечет, совсем как птичка.

— Эй, Джаред, а ты есть можешь? — спрашивает Карен. — Есть сахарная вата. Залежалая немножко, но все равно вкусно.

— Нет, Кари, спасибо. Что касается еды, то я — пас.

— Тогда станцуем?

Карен вальсирует по двору, ее платье трепещет на ветру, глаза сверкают. Она так счастлива, так влюблена в этот мир!

— Может, лимонаду тяпнешь? — предлагает Гамильтон. — Ням-ням. Порошковый, конечно, но лимоном от него разит, как от свежего.

— Нет-нет, Гамильтон, спасибо, но это тоже не по моей части.

Я отодвигаю миску с чипсами и присаживаюсь на старый пень, который отец Карен использовал в качестве разделочной колоды. Лайнус, еще не полностью прозревший, поднимает бокал и, взмахнув рукой примерно в моем направлении, говорит:

— Тост за Джареда!

Все радостно присоединяются к нему.

— За нашего чудодея!

Я аж краснею от смущения. Венди, принарядившаяся по случаю, самозабвенно кричит:

— Джаре-е-ед, приве-е-е-ет!

— Здорово, Венди. Отлично выглядишь.

Пауза, все молчат. Всё как раньше, как тогда, когда мы жгли костры на пляже Эмблсайд. И тогда, и сейчас огонь, угли оказывают на нас гипнотическое воздействие, призывают к молчанию.

— Ладно, ребята, теперь мне нужно поговорить с вами со всеми, — говорю я, и ко мне оборачиваются семь пар глаз (восемь — потому что ведь Джейн, да и Лайнус теперь все видят). — Так что вы уж меня послушайте.

Чуть слышно потрескивает костер — это вспыхивают летящие на огонь насекомые-камикадзе.

— Разговор будет нелегкий. Мне вообще тяжело говорить об этом. Касается же это всех вас.

— Всех? — переспрашивает Карен.

— Да. Всех вас. И даже если мне и дано теперь умение говорить более складно, чем при жизни, это вовсе не значит, что мне от этого легче. Так что прошу отнестись с пониманием, вот. А говорить я собираюсь о вашей жизни, о том, как изменить ее, и вас самих. О том, как делать выбор и принимать решения.

32. Суперсила

— Вы всё спрашивали, почему именно вам восьмерым было уготовано остаться в живых и наблюдать конец света. Объясняю: это потому, что всем вам дан особый дар. Огромный, но непонятный.

— Непонятный — это ты точно подметил, — говорит Карен.

— Дар, говоришь? — Гамильтон явно не испытывает доверия к сказанному мной.

— Ну да. Поймите: вам было дано увидеть, как пойдет ваша жизнь, если мира вокруг не станет.

Молчание. Все напряженно кусают губы.

— Это как в кино под Рождество, — говорит Пэм. — То, которое показывают из года в год в конце декабря. К восемнадцатому разу ты уже вынашиваешь его, как старую шмотку. Зато теперь ты в курсе, каким был бы мир, если бы тебя в нем не было.

— В чем-то ты права, — киваю я. — Только наоборот. Я ведь за вашей компанией присматриваю с того дня, как Карен очнулась. И слежу я за вами для того, чтобы понять, насколько другими вы стали в отсутствие внешнего мира.

— Но почему именно мы? — спрашивает Лайнус. — Ну почему, например, не индийский продавец риса, скажем, из Лахора, средних лет, вдобавок сифилитик и коллекционер беличьих чучел? — (Пауза.) — Или почему не какая-нибудь нигерийская девочка лет пяти, которую объединяет с остальным миром только перекрашенная в зеленый цвет кукла Барби, подобранная на помойке за финским посольством? Ты понял вопрос — почему именно мы?