Человек под лестницей - Хермансон Мари - Страница 9

Фредрик же немного растерялся. Он не понимал язык искусства, которым свободно оперировал его приятель, и не владел пока навыками светской болтовни и дружеских поцелуйчиков с едва знакомыми дамами. Поэтому он взял бокал вина и принялся прохаживаться вдоль стен, рассматривая картины. Тема всех картин была одна: барсуки. Натуралистично изображенные барсуки в городском ландшафте. Или, быть может, на всех картинах был изображен один и тот же барсук?

Барсук крутит колесо перед рестораном «Макдоналдс». Барсук вызвал столпотворение машин, так как перекрыл уличное движение. Тяжело раненный, истекающий кровью барсук лежит на тротуаре, а мимо него равнодушно шагают ноги прохожих. Все картины нарисованы с точки зрения барсука, поэтому город выглядит чудовищным и хаотичным.

Фредрик медленно делал один круг за другим, снова и снова разглядывая одни и те же картины. Каждый раз, проходя мимо стола, он наполнял опустевший бокал, и новая порция вина углубляла восприятие. Он уже и сам считал себя барсуком, попавшим в незнакомую, чуждую обстановку.

Когда вернисаж подошел к концу, в зале остались несколько человек: друг Фредрика, хозяин галереи, художник, писавший барсуков, и пара его друзей, учащихся живописи. Кто-то назвал расположенный поблизости ресторан, и все пошли туда, а через пару часов перекочевали в какой-то бар. Было уже очень поздно, когда вся подгулявшая компания отправилась домой к художнику выпить последний бокал вина. Среди гостей была хорошенькая девушка в джинсах и черном блейзере. Светлые волосы были собраны в тугой узел на затылке. Она все время молчала, движения ее были исполнены достоинства и изящества. Фредрик попытался познакомиться с ней поближе, и ему повезло.

Все расселись в мастерской барсучьего художника на полу и принялись болтать. Такой разговорчик о выставках, вспоминал он теперь: что она сделала, что он сделал, что у них получилось и чего они хотят дальше. Только потом он догадался, что ее мнение о себе было довольно невысоким, а мнение о нем весьма завышенным. Больше всего его впечатлило, как она села на пол — с абсолютно прямой спиной и изящно согнутыми ногами. Дисциплинированна, раскованна и элегантна одновременно. Она говорила, что раньше много занималась танцами.

Он даже не помышлял о том, чтобы назначить ей свидание, его фантазии не простирались так далеко. Она была для него недосягаемой, предназначенной кому-то другому, человеку, обладавшему совсем иными качествами, нежели он, Фредрик. Он не знал точно, какими должны быть эти качества. Наверное, интеллектуальными. Или качествами художественного вкуса. Или духовными. Он в любом случае ими не обладал. Мало того, он не сможет их купить. С деньгами это не имело ничего общего. Впервые в жизни он вдруг почувствовал, что деньги — не такая уж важная вещь, как он думал раньше.

Она сказала, что собирается посетить какую-то выставку, о которой много слышала, и спросила, не хочет ли он пойти вместе с ней. Он тотчас ответил согласием.

Они начали встречаться. Иногда наедине, иногда вместе с ее друзьями из художественной школы.

В матримониальном плане она была для него недостижима — Беатриче, парящая где-то в заоблачной вышине, и он был уверен, что эта влюбленность никогда не приведет к взаимным любовным отношениям.

В ней было что-то холодное, неуловимое и сверкающее, как в серебристой рыбе северных морей. Ее красота казалась ей само собой разумеющейся, ей не надо было ее подчеркивать, да она и не придавала ей особенного значения. Одевалась она просто, но стильно.

Он поражался ее мужеству, ее отваге: она взяла долгосрочный кредит, чтобы оплатить учебу по такой ненадежной специальности, как живопись. Тогда он не знал, что она из богатой семьи и что не будет голодать, если художественная ее карьера не увенчается успехом.

Но Паула была далека от мыслей о неудаче. Фредрику до сих пор не приходилось встречать такого целеустремленного человека.

Вначале он был, пожалуй, больше удивлен, чем влюблен. Ее красота его ослепляла, как и сила воли и уверенность в себе. Первой его мыслью было не «я хочу, чтобы она стала моей», а «я хочу быть таким, как она».

Он восторгался ею, как восторгаются идолами поп-культуры или великими спортсменами, и, вероятно, так и остался бы в этом пассивном обожании, если бы не сумел, в конце концов, превратить его в любовь.

Любовь стала той силой, которая заставила его приблизиться к ней, тем шестом, опираясь на который он смог допрыгнуть до ее высот. Она приняла это так естественно, что Фредрик едва мог поверить своему счастью. Как, впрочем, и всему, что было с ней связано.

Ее любовь разбудила в нем силы, о которых он и сам не подозревал. Если Паула говорила, что он что-то может, то он и в самом деле мог. Она сделала так, что он стал смотреть на себя как на мужчину, каким хотел стать.

Очень рано — еще до того, как между ними началась интимная близость, — она представила Фредрика своим родителям. Он был горд тем, что она так серьезно восприняла их отношения. Или, быть может, просто хотела заручиться согласием родителей, прежде чем сделать следующий шаг?

По каким-то причинам Фредрик не спешил представить Паулу своей матери. Когда Паула предложила съездить к ней, он, к своему собственному удивлению, сказал, что его мать не живет больше в городе, а уехала в родительскую усадьбу в Вестергётланде. Как он только до этого додумался?

Как и во всякой лжи, в этой тоже было зерно истины. Его мать родилась и выросла в Вестергётланде и, когда умерла бабушка, унаследовала ее дом. Фредрик с матерью провели одно чудесное лето в этом доме. Конечно, это была не настоящая усадьба, а простая деревенская хижина. Фредрик хорошо помнил простор волнующихся полей и леса, полные черники. В деревне мать стала неузнаваемой — беззаботной, изобретательной, словно на родине в ней проснулось детство, как в девочке, какой она была тогда. Они делили поровну работу по дому — разводить огонь в печке, выгонять на луг корову, — а потом вместе купались в лесном озере с кувшинками. Тогда у него было чувство, что они навсегда поселятся в сельском доме, как многие его друзья.

Но они пробыли там только одно лето. У матери не было ни способности, ни финансовой возможности поддерживать в порядке старый дом, да к тому же она не была единственной наследницей, так как наследство поделили между нею и четырьмя ее сестрами. Было понятно, что дом придется продать. Мать тогда ничего не сказала Фредрику, и тем большим было его разочарование, когда он понял, что дом, собственно говоря, никогда им и не принадлежал.

В своей наскоро придуманной лжи он отправил мать в свой детский рай. В его выдумке она снова жила в том доме, который, правда, в его рассказах стал немного современнее и напоминал скорее помещичью виллу, с большими угодьями, животными и слугами, которые следили за хозяйством, а мать, словно королева, восседала на троне этого «поместья в Вестергётланде». Конечно, они навестят ее, но туда довольно далеко ехать, к тому же летом там будет красивее.

Глупая и постыдная ложь!

Хуже того, когда летом Паула напомнила ему о том, что надо съездить к его матери, он сказал, что мать лежит в больнице и не может принимать посетителей.

В этой лжи тоже была крупица правды. К тому времени матери уже поставили диагноз рак, но она не лежала в больнице и, конечно, с радостью познакомилась бы с подругой сына.

Когда мать Паулы спросила Фредрика о его родителях, он ответил сдавленным голосом:

— У моей матери обнаружили рак.

— А твой отец?

— Мой отец? — озадаченно переспросил он. (Перед его глазами встала картина, которую он не видел воочию: мужской труп, болтающийся посреди комнаты, забитой чистыми простынями, как маятник настенных часов.) — Мой отец давно погиб в уличной аварии.

Биргитта Крейц положила ему руку на плечо и сочувственно покачала головой.

Только после того, как состояние матери стало действительно таким тяжелым, как он живописал Пауле, они смогли увидеться. В больничной рубашке, с зондом в носу, одурманенная морфием, эта женщина с равным успехом могла быть владелицей поместья в Вестергётланде и кассиршей супермаркета в рабочем предместье. Приближение смерти делает нас неузнаваемыми.