Чёлн на миллион лет - Андерсон Пол Уильям - Страница 87

Решение пришло мгновенно. Порой она годами взвешивала все за и против, прежде чем решиться на что-нибудь; порой было достаточно просто выждать несколько десятилетий, и проблема снималась сама собой. Но если бы Катя всю жизнь проявляла нерешительность, она не дожила бы до нынешнего дня. В минуту острой нужды она бросалась вперед с неукротимой энергией юности.

Катя выстрелила. Один немец развернулся на пятке и мешком рухнул вниз. Его спутник вскрикнул и упал ничком, одновременно выстрелив. Скорее всего, он ее не видел, но примерно догадывался, откуда пришла угроза. Быстро соображает. И в который уж раз у нее в голове мелькнула беспокойная мысль: что, если среди захватчиков есть кто-то ей подобный, столь же истерзанный столетиями одиночества?

Но она сама едва заметила эту мыслишку, проскользнувшую в глубине сознания. Мгновенно отскочить назад, переместиться к оконному проему. Прикрыв глаза, представить себе окружающее пространство. Враг должен быть вот тут. Быстрее, пока он не сменил позицию. Она шагнула к окну, прицелившись и нажав на курок почти одновременно.

Приклад твердо, но по-дружески ударил в плечо. Солдат завопил, выронил ружье и попытался приподняться на побелевших руках, беспомощно раскинутых по асфальту. Выстрел угодил ему в спину. Надо заставить его замолчать, а то сбежится подмога. Катя еще раз прицелилась, теперь тщательно, — лицо фрица взорвалось кровавым месивом.

Великолепная меткость. Чаще всего пули во время боя летят наугад в белый свет. Товарищ Зайцев непременно похвалил бы ее и назвал ворошиловским стрелком. Хорошо бы, фриц затих сразу, а не дергался. Вроде получилось — он не шевелится. Но времени на осторожничанье у нее по-прежнему нет: другие фашисты наверняка поняли, что эти двое попали в беду. С какой бы опаской ни приближались враги, они появятся здесь через несколько минут.

Катя бросилась вперед, по битому кирпичу, вдоль по улице, мимо подстреленных. Ужасно, что приходится охотиться на людей, — но ведь они тоже охотники, и тут уж кому больше повезет. На перекрестке она свернула налево.

Красноармеец не успел уйти далеко. Катя действовала в засаде молниеносно, а он двигался все медленнее и медленнее. Сейчас он шаркал вдоль разбитого трамвая, опираясь плечом о ржавый борт. В голове у Кати пронеслось, что боец может оказаться в тягость, и тогда его все равно придется бросить. Тем не менее она прибавила шагу, крикнув:

— Стой! Я тебе помогу!..

Человеческий голос казался слабым и немощным среди руин, под навалившимся на них свинцовым небом.

Боец послушался, повернулся, опершись спиной о металл, и медленно сполз на землю. Она приблизилась. Солдат оказался совсем юношей — он давно не брился, но на подбородке проступил лишь темный пушок. Если бы не это, его можно было бы принять за старика — так измождено и обветрено было его бледное лицо, почти в цвет с припорошившим плечи снегом. Глаза смотрели в одну точку, челюсть отвисла. Шок, поняла Катя. Рука сильно изувечена — должно быть, гранатой.

— Можешь идти? — спросила она. — Отсюда надо уходить, и поскорее.

Он поднял левую руку и принялся выписывать пальцем в воздухе кривую, повторяющую контуры ее тела, пробормотав:

— Ты боец. Как я. Только баба.

— Так что с того? — отрубила Катя, схватила его за запястье и встряхнула. — Слушай, нельзя здесь торчать. Это верная смерть. Идем со мной, если можешь. Понял? Жить хочешь? Пошли!

Он вздрогнул и ответил хрипло:

— Я… по… пробую…

— Хорошо! За мной!

Катя рывком подняла его на ноги, подтолкнув в нужном направлении. За углом направо, на следующем углу налево — ну-ка, фрицы, сыщите нас в лабиринте улиц! Район разбомбили дотла, как и центр города, куда лежал ее путь. Кругом развалины, груды металла и камня, обломки, перегородившие улицы, почерневшая в огне кладка — не хуже дикого леса, где легко оторваться от преследователей. Не было ни солнца, ни тени, но чувство направления ей не изменяло. Послышался нарастающий гул.

— В укрытие! — приказала Катя, ныряя под ржавый лист кровельного железа, торчащий из груды обломков, как козырек.

В ноздри ударил тяжелый удушливый запах, силу которого не умерил даже мороз. Должно быть, прямое попадание бомбы похоронило под этой кашей из кирпича, балок, битого стекла всех, кто был в доме. Детей с матерями, старушек-бабушек? Нет, вряд ли — всех, кто не может взять в руки оружие, эвакуировали гораздо раньше. Вероятнее всего, дом стал братской могилой для оборонявших его солдат — в разыгравшихся здесь уличных боях каждый дом становился крепостью. Кто же здесь полег? А впрочем, какая разница? Им-то самим теперь все равно…

Катиного подопечного стошнило; должно быть, понял, чем тут пахнет. Это по-своему благоприятный признак — значит, начал выходить из отупения, вызванного шоком.

Над самыми верхушками стен, чуть выше снесенных крыш, пронесся самолет. Катя только и успела заметить промелькнувший силуэт со свастикой на хвосте, как тот уже умчался прочь. Воздушная разведка, что ли? Наверно, пилот их не заметил, а если и заметил, то не потрудился возвращаться. Однако с фрицами ни в чем нельзя быть уверенным: если они расстреливали даже безоружные толпы эвакуированных, ожидающих переправы, то двое красноармейцев могут привлечь их тем более.

Воющий гул стих, других самолетов слышно не было.

— Пошли, — распорядилась Катя. Молодой солдатик молча прошел несколько шагов, потом удивленно воскликнул слабым голосом:

— Товарищ, а мы куда идем? По-моему, на юг.

— Ты не ошибся.

— Да, но… Это же вражеская территория. Наши на северной окраине.

— Знаю, — она ухватила его за локоть и потащила вперед. — Я на задании. Если хочешь, возвращайся сам. Сомневаюсь, что тебе удастся уйти далеко. А хочешь, пошли со мной. Только учти: не сможешь идти, придется тебя бросить. Будешь шуметь или мешать — придется тебя убить. Но, по-моему, это твой единственный шанс остаться в живых.

— Постараюсь не мешать, — сжав здоровый кулак, прошептал боец. — Спасибо, товарищ.

Зайцев меня вряд ли поблагодарит за это, подумала она. От успеха задания зависит много жизней, и спасение одного калеки не окупит провала. Ничего, снайперу частенько приходится полагаться лишь на собственные суждения. Если ей удастся довести этого рядового до его воинской части, ее начальство ни о чем и не узнает. А вдруг он действительно может сообщить нечто важное?..

Улица вывела их к Крутому яру и оборвалась. Здания по ту сторону оврага пострадали от налетов не меньше, чем здесь, но там, ближе к центру города, застройка была когда-то гораздо плотнее.

— Надо перебраться на ту сторону, — сказала Катя. — Моста, как видишь, нет. Скатимся вниз, потом придется ползти наверх. Пойдешь первым.

Боец кивнул. Голова его тряслась, но все-таки это был кивок. Пригнувшись, он метнулся через открытый участок, упал на живот у края оврага и скрылся из виду. Катя ждала, что по нему вот-вот откроют огонь. Нужды в живом щите она не испытывала, но раз уж он здесь, так пусть докажет, что не слишком неуклюж: во всяком случае, подставляться под огонь за компанию она не имеет права. Но боец держался не так уж плохо — значит, шок был нетяжелым, и жизненная энергия юности помогает ему прийти в себя.

Взяв винтовку наперевес, насторожив все чувства, она последовала за раненым. Промерзшая земля похрустывала, лишенные листьев кусты царапали кожу. Спуск оказался нетруден, но когда они начали взбираться наверх, силы изменили солдату. Он немного вскарабкался по склону, сорвался, соскользнул и свернулся калачиком, отчаянно впивая воздух хрипящими легкими. Пришлось закинуть винтовку на плечо и подобраться к нему на четвереньках. Боец поднял на нее полный отчаяния взгляд.

— Не могу, — просипел он. — Прости. Иди одна.

— Мы уже почти на месте, — она подхватила его левой рукой под мышку. — Ну же, давай, черт тебя побери, давай!

И, не отпуская его, принялась взбираться по крутому склону задом наперед, изо всех сил упираясь в землю, как лошадь на раскисшем проселке, когда пытается выволочь увязшее в грязи орудие. Юноша сцепил зубы и старался, как мог. Вдвоем они все-таки одолели подъем. Добравшись до верха, укрылись за грудой кирпичной крошки. Катина гимнастерка потемнела от пота, холодный ветер пробирал ее до костей.