Историк - Костова Элизабет - Страница 152

Она оглядела нас, чуть склонив свой тонкий профиль.

— Я снова взялась за поиски в Нью-Йорке, потому что мне казалось, будто отец погиб по моей вине — из-за моего стремления затмить его, разоблачить изменника, предавшего мать, — и эта мысль была невыносима. Потом мне стало казаться, что дело в моей злой крови — крови Дракулы, и пришло в голову, что эту кровь я передала своей малышке, даже если сама с виду совсем излечилась от прикосновения не-умершего.

Прервав рассказ, она погладила меня по щеке и взяла в ладони мою руку. Я вздрогнула от ее прикосновения, от близости этой знакомой и чужой женщины, сидевшей на диване прижавшись плечом к моему плечу.

— Я все сильнее ощущала себя недостойной и, услышав от брата Кирилла легенду, поняла, что мне не знать покоя, пока длится неизвестность. Я уверяла себя, что если сумею найти Дракулу и покончить с ним навсегда, то совершенно исцелюсь, стану хорошей матерью, начну новую жизнь. Когда ты уснул, Пол, я вышла во двор. Я подумывала вернуться в склеп с оружием, попробовать вскрыть саркофаг, но сообразила, что в одиночку не справлюсь. Я колебалась, не разбудить ли тебя, чтобы умолять снова помочь мне, а тем временем присела на скамейку над обрывом. Я понимала, что не следовало бы приходить сюда одной, но что-то влекло меня к этому месту. Так красиво было смотреть, как в лунном свете туман поднимается по склонам гор.

Глаза Элен странно расширились.

— Я сидела там и вдруг почувствовала, как мурашки бегут по спине, словно кто-то стоял у меня за спиной. Я торопливо обернулась и на другом краю двора, куда не достигал лунный свет, увидела темную фигуру. Лицо человека оставалось в тени, но я, и не видя, чувствовала, как обжигает меня его горящий взгляд. Всего секунда нужна была ему, чтобы расправить крылья и обрушиться на меня, а я была совсем одна над парапетом. И тут мне послышались голоса; они отчаянно звучали у меня в голове, твердя, что мне никогда не одолеть Дракулу, что этот мир принадлежит ему, а не мне. Они приказывали мне прыгать, пока я еще остаюсь собой, и я встала, как во сне, и прыгнула.

Теперь она сидела очень прямо, глядя в огонь, а отец провел рукой по лицу.

— Мне хотелось свободного полета, падения Люцифера или ангела, но скалы были не видны сверху. Я упала на уступ, и не убилась, и не переломала кости. Думаю, я пришла в себя через несколько часов, почувствовала, что кровь еще стекает по лицу и шее, увидела луну над собой и пустоту внизу. Господи, если бы я не потеряла сразу сознания, а перекатилась… — Она помолчала. — Я не знала, как объяснить тебе, что я пыталась сделать, и меня охватил безумный стыд. Мне казалось, что никогда уже мне не быть достойной тебя или нашей дочери. Когда силы вернулись, я встала и поняла, что потеряла не слишком много крови. И хотя все у меня болело, но я ничего не сломала и чувствовала, что он не добрался до меня — должно быть, когда я прыгнула, счел, что со мной кончено. От слабости я едва держалась на ногах, но сумела пройти вдоль стены и выйти на дорогу. Я затерялась в мире. Это оказалось не так уж трудно. Сумочка была со мной — выходя, я по привычке захватила ее — и пистолет с серебряными пулями тоже. Я чуть не расхохоталась, вспомнив, как, очнувшись, обнаружила сумочку у себя на плече. И в ней были деньги — много денег за подкладкой. Я тратила их очень скупо. Моя мать тоже всегда носила с собой все свои деньги. Наверное, так поступали все у них в деревне. Она никогда не доверяла банкам. Гораздо позже, когда те деньги кончились, я взяла немного с нашего счета и положила в швейцарский банк. После этого я сразу уехала из Швейцарии, боясь, что ты, Пол, попытаешься выследить меня. Ах, простите меня! — вскрикнула вдруг она, крепко сжимая мои пальцы, и я поняла: она просила прощения за свое бегство, не за деньги.

Отец стиснул руки.

— Ко мне тогда на несколько месяцев вернулась надежда или, вернее, сомнение, но банку не удалось проследить, кто снял деньги. Потерю мне возместили.

«Но не тебя», — мог бы добавить он, но не добавил. Его усталое лицо светилось радостью. Элен опустила взгляд.

— В общем, я нашла место, недалеко от Лебена, где можно было отлежаться, пока не зажили ссадины и порезы. Там я пряталась, пока не обрела возможность снова показаться на людях.

Пальцы ее сами потянулись к горлу, и я в который раз заметила на нем маленький белый шрам.

— Я чувствовала, что Дракула не забыл обо мне, что он будет снова и снова искать меня. Я наполнила карманы чесноком и постаралась собраться с духом. Куда бы я ни попала, я заходила в местную церковь и просила благословения, хотя иногда старая рана наливалась болью еще у церковных дверей. Я никогда не показывалась с открытой шеей. Позднее я сделала короткую стрижку, покрасила волосы, сменила манеру одеваться, стала носить темные очки. Долгое время я остерегалась городов, но понемногу стала заезжать в архивы, необходимые для продолжения поисков.

Я ничего не упускала. И находила его всюду, куда бы ни направилась: в Риме в 1620-х, во Флоренции Медичи, в Мадриде, в революционном Париже. То сообщения о странном море, то случаи вампиризма на старинном кладбище. Кажется, он всегда предпочитал писцов, архивариусов, библиотекарей, историков — всякого, кто через книгу соприкасался с прошлым. Я пыталась, проследив его перемещения, вычислить, в какую гробницу он перебрался после того, как мы открыли его убежище в Светы Георгий, но никак не могла уловить системы. Я мечтала, как, отыскав и убив его, вернусь и расскажу тебе, что мир стал безопаснее. Я должна была заслужить тебя. И я жила в вечном страхе, что он найдет меня раньше, чем я его. И повсюду, где бы я ни была, мне не хватало тебя — о, как же мне было одиноко.

Она снова взяла мою ладонь, погладила ее движением гадалки, а во мне помимо воли вдруг вспыхнуло горькое негодование: столько лет без нее!

— В конце концов я подумала, что, пусть я даже этого недостойна, я должна хоть издалека увидеть вас. Вас обоих. Я читала о твоем фонде в газетах, Пол, и знала, когда ты бываешь в Амстердаме. Совсем не трудно было найти тебя, или посидеть в кафе у твоей конторы, или провожать вас в разъездах: очень осторожно — очень, очень осторожно. Я никогда не позволяла себе заглянуть тебе в лицо — боялась, что ты меня увидишь. Я приезжала и уезжала. Если работа хорошо продвигалась, я позволяла себе побывать в Амстердаме и оттуда поехать за тобой. А потом настал день — в Италии, в Монтепердуто — когда я увидела его на пьяцце. Он тоже следил за вами, следил среди бела дня. Он снова был в силе, еще больше, чем прежде. Тогда я поняла, что вам тоже грозит опасность, но не посмела подойти и предупредить, боясь приблизить угрозу. Как знать, может быть, ему нужна была я, а не вы, или же он надеялся, что я наведу его на ваш след. Я догадывалась, что ты снова взялся за розыски — что ты снова интересовался им, Пол, и тем привлек его внимание. И я не знала, что делать.

— Это из-за меня… я виновата, — пробормотала я, сжимая ее морщинистую ладонь. — Я нашла ту книгу.

Она поглядела на меня, склонив голову набок.

— Ты историк.

Это был не вопрос — утверждение. Затем она вздохнула.

— Несколько лет я писала тебе открытки, доченька, но, конечно, не отправляла их. Но тогда я решила, что безопаснее связаться с вами издалека, дать знать, что я жива, не показываясь на глаза. Я послала их в Амстердам, к вам домой, на имя Пола.

Теперь уже я к отцу обернулась в изумлении и ярости.

— Да, — грустно ответил он на мой взгляд. — Я не решился показать их тебе, растревожить тебя, не вернув тебе прежде твоей матери. Сама представь, каково мне тогда пришлось.

Я представила. Я вспомнила, каким смертельно усталым казался он в Афинах, в тот вечер, когда я застала его полуживым за письменным столом в номере. Но он улыбнулся нам, и я поняла, что теперь он станет улыбаться каждый день.

— Ах… — Она тоже улыбнулась, и морщины в уголках губ и у глаз пролегли глубже.

— И я начал искать тебя — и его.