Историк - Костова Элизабет - Страница 139

— Так было положено начало моей библиотеке.

Я больше не мог сдержать любопытства, хотя выразить вопрос словами оказалось нелегко:

— А после… вашей смерти вы продолжали собирать книги?

— О, да.

Теперь он смотрел прямо на меня, может быть, потому, что счел вопрос проявлением свободной воли, и сумрачно улыбался. Мне страшно было взглянуть в его глаза, прикрытые тяжелыми веками.

— Я ведь говорил уже, что в душе я ученый не менее чем воин, и эти книги долгие годы составляли мне компанию. Кроме того, из книг можно научиться многим полезным вещам: искусству управления государством, например, или познакомиться с боевой тактикой великих военачальников. Однако мое собрание разнообразно. Завтра вы сами увидите.

— И какой работы вы от меня ждете?

— Я уже сказал: составьте опись библиотеки. Мне нужен полный отчет об имеющихся у меня экземплярах, с описанием происхождения и состояния книг. Таково ваше первое задание, и вы, с вашим знанием языков и широтой кругозора, справитесь с ним быстрее и искуснее любого другого. При этом вам доведется держать в руках книги прекрасные и могущественные — самые могущественные из выпущенных когда-либо. Многие из них сохранились только у меня. Известно ли вам, профессор, что ныне сохранилось не более одной сотой книг, опубликованных в мире? Я посвятил века своей жизни увеличению этой ничтожной доли.

Пока он говорил, я снова размышлял над необычайной ясностью и холодностью его речи, с чуть заметным дребезжащим оттенком, приводившим на ум звон погремушки змеи или капель холодной воды, стекающей по камню.

— Вторая задача ваша займет больше времени. В сущности, она займет целую вечность. Когда вы узнаете мою библиотеку и поймете принцип ее составления так же хорошо, как я, вы отправитесь в широкий мир за новыми приобретениями — и старыми также, потому что я буду продолжать собирательство сокровищ прошлого. В ваше распоряжение я предоставлю множество архивариусов — лучших из них! — и вы будете доставлять мне все новые находки.

В полной мере осмыслив его предложение — если только я осмыслил его в полной мере, — я облился холодным потом. Заговорить мне удалось, но голос звучал нетвердо:

— Почему бы вам не заняться этим самому, как раньше? Он улыбнулся огню, и снова передо мной мелькнуло иное лицо: собака, волк…

— У меня теперь будут другие заботы. Мир меняется, и я намерен меняться вместе с ним. Быть может, скоро минет нужда в этом облике, — медлительным движением руки он указал на свой средневековый наряд и на мощные члены скрывающегося под ним тела, — и цель моя будет достигнута. Однако моя библиотека дорога мне, и я желаю видеть, как она растет. Кроме того, я порой чувствую, что это место становится небезопасно. Несколько историков были близки к тому, чтобы его обнаружить, как обнаружили бы и вы, если бы я не прервал ваши исследования. Но теперь вы нужны мне здесь. Я чую приближение опасности, а библиотеку, до того как переместить ее в иное убежище, необходимо каталогизировать.

Мне удалось на минуту представить, будто все происходящее — сон, и это немного помогло.

— Куда же вы ее переместите? — (И меня вместе с ней, мог бы добавить я.)

— В древнее убежище, много древнее этого, связанного для меня с множеством воспоминаний. В убежище отдаленное, однако оно расположено ближе к великим городам современности, и мне будет проще покидать его и возвращаться вновь. Мы перенесем туда библиотеку, и вы займетесь ее расширением.

В его взгляде, устремленном на меня, была уверенность, граничащая с приязнью, если бы это нечеловеческое лицо способно было выражать подобное чувство. Затем он поднялся тем же странным резким движением.

— Мы довольно беседовали для одной ночи — я вижу, что вы утомлены. Отдадим оставшиеся часы чтению, по заведенному мной обычаю, а потом я должен буду уйти. Когда настанет утро, вам следует взять бумагу и перо — вы найдете их у пресса — и приступить к составлению каталога. Книги у меня разложены скорее по тематике, нежели по векам или десятилетиям. Вы увидите. Имеется и пишущая машинка — я приготовил ее для вас. Возможно, вы предпочтете вести опись по-латыни — впрочем, оставляю это на ваше усмотрение. И разумеется, вы вправе в любое время читать все, что вас заинтересует.

С этими словами он шагнул к столу, выбрал одну из лежавших на нем книг и снова опустился в кресло. Следуя его примеру — я не посмел отказаться, — я вынул первый попавшийся под руку том. Это оказалось одно из первых изданий «Государя» Макиавелли, включавшее несколько рассуждений о морали, которых я прежде не читал и даже не слышал о них. Я не способен был сейчас разбираться в прочитанном, а просто сидел, бессмысленно переворачивая страницы. Дракула казался полностью поглощенным чтением. Украдкой поглядывая на него, я дивился, как он, после жизни, проведенной в сражениях и действии, приспособился к этому подземному ночному существованию, к одинокой жизни ученого.

Наконец он поднялся, спокойно отложил книгу и, не сказав ни слова, отступил в тень длинного зала, так что я больше не видел его. Затем я услышал сухой скрежет, словно какое-то животное разрывало землю или кто-то чиркал спичкой по коробку, но огонек не вспыхнул, и я почувствовал, что остался один. Как я ни напрягал слух, мне не удалось понять, в каком направлении он скрылся. По крайней мере, он не собирался этой ночью утолять голод мною. Мелькнула испуганная мысль, для чего он приберегает меня. Ведь он без труда мог превратить меня в своего раба и заодно утолить жажду. Несколько часов я просидел в том же кресле, поднимаясь изредка, чтобы размять онемевшее тело. Я не смел сомкнуть глаз, пока длилась ночь, однако перед самым рассветом, должно быть, задремал, потому что, очнувшись, ощутил вдруг, как изменилось что-то в воздухе. В темной камере не стало светлей, но перед огнем появился Дракула в своем тяжелом плаще.

— Добрый день, — негромко проговорил он и повернулся к темной стене, у которой стоял мой саркофаг. Я, внутренне сжавшись, поднялся на ноги. Но он уже снова растаял в темноте, и глухая тишина обволокла мой слух.

Спустя долгое время я поднял свою свечу и зажег от нее все свечи в канделябрах и несколько других, расставленных в подсвечниках вдоль стен. На столах я нашел керамические светильники и маленькие железные фонарики и зажег их тоже. При свете мне стало легче, но я не мог избавиться от мысли, что больше не увижу дневного света и обречен на вечный мрак, прорезанный лишь трепещущими огоньками свечей — они уже воплощали для меня видение ада. Однако теперь я хотя бы мог лучше рассмотреть помещение: оно далеко тянулось во все стороны, а стены были уставлены полками и стеллажами. И повсюду я видел книги, ящики, свитки, рукописи — стопки и груды необъятных сокровищ Дракулы. Вдоль одной стены выстроились три смутно различимых в полутьме саркофага. Два меньших были пусты — в одном из них я, по-видимому, очнулся этой ночью.

Затем я увидел самый большой саркофаг: величественную гробницу благородных пропорций. Вдоль ее стенки тянулось высеченное латинскими буквами единственное слово: Drakulya. Едва ли не против воли я поднял вверх свечу и заглянул внутрь. Внутри неподвижно лежало огромное тело. Впервые я подробно разглядел вблизи его замкнутое жестокое лицо и, несмотря на отвращение, стоял, не в силах отвести взгляд. Между бровей его залегла тяжелая морщина, словно спящего тревожил беспокойный сон, но застывшие глаза были открыты, и оттого он казался скорее мертвым, чем спящим. Кожа цвета желтого воска, замершие длинные ресницы, сильные, почти прекрасные черты. Длинные волосы в беспорядке рассыпались по плечам, заполняя свободное пространство в саркофаге. Но ужаснее всего показалась мне яркость его губ и румянца и полнота лица, в беседе у камина показавшегося мне худощавым. Тело его так исполнено было жизни и здоровья, что у меня кровь застыла в жилах, когда я понял: он не дышит. Грудь под бархатом кафтана ни разу не поднялась и не опустилась. И еще одна странность: одежда, столь же богатая и изысканная, как прежде, была все же другой: кафтан и сапоги — темно-красные, мантия и шапочка — пурпурного бархата. Мантия на плечах казалась немного поношенной, а в шляпе было коричневое перо. Воротник блистал самоцветами.