Мифы Ктулху - Ламли Брайан - Страница 113

На следующий день после несчастного случая с Эрхартом приключилось нечто странное, о чем я расскажу лишь вкратце, поскольку происшествие последствий не имело. Я уже упоминал про горничную: бледненькую худышку со спутанными волосами и ногами как спички. После завтрака я поднялся к себе в номер и обнаружил, что она распростерта на коврике перед очагом — по всей видимости, без чувств. Я попытался позвонить администратору, но телефон не отвечал. Девушка казалась такой маленькой и хрупкой, что я решил перенести ее на кровать или в кресло. Труда это не составило; но когда я взял ее на руки, то невозможно было не ощутить, что под коричневым рабочим халатом на ней не надето почти или вовсе ничего. Я удивился: погода стояла холодная. Я уложил девушку на постель, она открыла глаза и поглядела на меня с лукавой радостью, так что не приходилось сомневаться: до сих пор она просто-напросто притворялась. Я попытался высвободить руку; она ухватила меня за запястье — с явным намерением продлить соприкосновение.

Но уж больно грубо было сработано; я отпрянул. В этот момент в коридоре послышались шаги; я поспешно распахнул дверь. На пороге обнаружился неопрятный мужлан цыганской внешности: при виде меня он явно удивился.

— Я искал… — начал было он и тут заметил в комнате девушку.

— Я нашел ее на полу без сознания. Пойду вызову врача, — быстро проговорил я.

В намерения мои входило лишь побыстрее ускользнуть вниз, однако девица, услышав мои слова, заверила:

— Нет нужды, — и спрыгнула с постели.

Незнакомец повернулся и зашагал прочь, спустя несколько секунд горничная последовала за ним, даже не попытавшись оправдаться. Не требовалось особой проницательности, чтобы понять: эти двое сговорились, цыган должен был открыть дверь и застать меня в постели с девицей. Не берусь судить, что произошло бы потом: возможно, он потребовал бы денег. Но скорее всего, просто бы на меня напал. Между моим незваным гостем и тем юнцом, что глазел на меня с моста, наблюдалось заметное сходство. Больше я этого человека не видел; девица впредь меня избегала.

Этот эпизод лишь подкрепил мою уверенность, что семейство цыган связано с ллойгор куда теснее, нежели осознает Эрхарт. Я позвонил ему домой, но мне сказали, он спит. Остаток дня я посвятил тому, что писал письма домой да осматривал римские развалины в городе.

Тем вечером я впервые увидел Чикно. По пути к Эрхарту я проходил мимо небольшого паба с объявлением в окне двери: «Цыган не обслуживаем». Однако ж в дверном проеме маячил старик в мешковатой одежде — с виду вполне безобидный — и, заложив руки в карманы, провожал меня внимательным взглядом. Изо рта у него, покачиваясь, свисала сигарета. По виду — как есть цыган.

Я пересказал Эрхарту эпизод с горничной; он, похоже, не воспринял его всерьез — в самом худшем-де случае меня рассчитывали пошантажировать. Но стоило мне упомянуть про старика, и полковник, живо заинтересовавшись, попросил описать его в деталях.

— Да, точно Чикно. Интересно, какого дьявола ему занадобилось.

— На вид он вполне безобиден, — промолвил я.

— Ага — как ядовитый паук.

Встреча с Чикно меня изрядно встревожила. Хотелось бы верить, я — не трусливее любого другого, но юнец у моста и нелепая история с горничной заставили меня осознать, что все мы довольно-таки уязвимы физически. Если ухажер девицы — или брат, или кем бы уж он ей ни приходился — вздумал задать мне взбучку, так он с легкостью избил бы меня до потери сознания и переломал мне все ребра — я бы и не пикнул. И ни один суд не вынес бы обвинительный приговор человеку, защищавшему «честь» девушки, тем более если бы она поклялась, что пришла в себя после обморока и обнаружила, что насильник воспользовался ее бедственным положением… При этой мысли по спине у меня пробежал пренеприятный холодок: я в страхе осознал, что играю с огнем.

Этим страхом объясняется следующее из описываемых мною событий. Но сперва упомяну, что на третий день Эрхарт встал с постели и мы вместе съездили в Сумеречные холмы, пытаясь понять, стоит ли что-либо за Мейченовой ссылкой на подземные пещеры, где якобы обитают его злокозненные троглодиты. Мы расспросили приходского священника в Лландалффене и в двух деревеньках неподалеку и потолковали с встречными рабочими с окрестных ферм, объясняя, что мы увлекаемся спелеотуризмом. Никто не ставил под сомнение предлог столь малоправдоподобный, но и нужными нам сведениями никто не располагал, хотя лландалффенский священник уверял, что и в самом деле слыхал какие-то байки о проходах в склонах холмов, что прикрыты валунами от посторонних глаз.

Эрхарт, несмотря на хромоту, облазил со мною все окрестности, устал смертельно и вернулся домой в шесть, собираясь лечь пораньше. По пути домой мне показалось — или, возможно, примерещилось, — что цыганского вида парень следовал за мной по пятам несколько сотен ярдов. Какой-то мальчишка, очень похожий на моего давешнего знакомца, ошивался у входа в гостиницу — и, едва завидев меня, скрылся. Похоже, за мной следили. Но, поужинав и расслабившись, я решил заглянуть в паб, где накануне видел старика Чикно, и осторожно навести о нем справки.

Не дойдя до цели четверти мили, я увидел объект своих поисков: Чикно стоял в дверях молочного магазина и не спускал с меня глаз, даже не пытаясь скрыть свой интерес. Я понимал: если я его проигнорирую, то мое чувство незащищенности только усилится, что того и гляди обернется для меня бессонной ночью. Засим я поступил так, как порою поступаю с чудовищами в ночных кошмарах, — направился прямиком к старику и заговорил с ним. И не без удовлетворения отметил, что застал его врасплох. Водянистые глаза забегали — так выдает себя человек, у которого совесть нечиста.

Приблизившись вплотную, я осознал, что прямой подход мне ничего не даст. «Зачем вы за мной следите?» Чикно инстинктивно схитрит — а чего и ждать от человека, который обычно с законом не в ладах? — и станет все наотрез отрицать. Так что я лишь улыбнулся и сказал:

— Погожий вечер, не так ли?

— Эге, точно, — ухмыльнулся цыган.

Я постоял рядом, делая вид, что любуюсь окрестностями. Шестое чувство меня не подвело. В роли охотника Чикно ощущал себя слегка неуютно: он скорее привык быть дичью.

— А вы нездешний, — заметил он спустя несколько минут. Акцент у него был не валлийский, но более северный — резковатый и грубый.

— Да, я американец, — подтвердил я. И, выждав небольшую паузу, добавил: — Да и вы тоже не из здешних мест, судя по выговору.

— Эге. Из Ланкашира мы.

— Из какой его части?

— Даунем.

— А, ведьминская деревня! — Я в свое время читал курс, посвященный викторианским романистам, и сразу вспомнил «Ланкаширских ведьм» Эйнсворта. [126]

Чикно ухмыльнулся — и я заметил, что во рту у него ни одного целого зуба не осталось — сплошь раскрошенные, потемневшие пеньки. При ближайшем рассмотрении я также понял, что глубоко ошибался, сочтя его безобидным. Эрхартово сравнение с ядовитым пауком было не так уж далеко от истины. Для начала, цыган оказался куда старше, нежели казалось на расстоянии, я бы дал ему больше восьмидесяти. (По слухам, Чикно перевалило за сто. Доподлинно известно, что его старшей дочери стукнуло шестьдесят пять.) Но годы не смягчили его нрава и не сделали его доброжелательнее. Ощущалась в его облике некая животная распущенность, отталкивающая живучесть, как если бы ему до сих пор доставляло удовольствие причинять боль либо вызывать страх. Даже просто разговаривая с ним, я ощущал, как мурашки по коже бегают: все равно что гладить собаку, у которой подозревают бешенство. Эрхарт пересказал мне немало отвратительных слухов об этом человеке, и теперь я готов был поверить каждому слову. Мне тут же вспомнилась история о маленькой дочурке фермера, которую Чикно приютил в дождливую ночь, — и мне стоило немалых трудов не выказать отвращение.

Мы постояли еще несколько минут, разглядывая освещенные улицы. Мимо, не обращая внимания на нас, продефилировали несколько подростков с портативными радиоприемниками.