Дворец ветров - Кей Мэри Маргарет - Страница 105

Родичи Ситы были земледельцами, горцами, причисляющими себя к потомкам раджпутов. Ее муж тоже был вайшьей, и она воспитала Аша как своего родного сына. Мать Джули была полукровкой, а следовательно, с точки зрения ортодоксального индуса, имела примесь нечистой чужеземной крови. Но ее отец принадлежал к касте воинов и, как многие кшатрии, полагал, что именно они, а не брахманы должны по праву занимать почетное первое место. Он также волей случая оказался самодержцем, раджпутом и раджой. Поэтому он считал себя выше всех кастовых законов, и если бы вдруг пожелал выдать свою дочь за самого презренного из неприкасаемых, то, вероятно, сделал бы это с самым невозмутимым и высокомерным видом. Тем не менее, руководствуйся он только соображениями кастовой принадлежности, он никогда не счел бы приемного сына служанки Ситы (а тем более единственного сына профессора Пелам-Мартина) приемлемой партией для своей дочери от фаранги-рани. Его наследник, несомненно, разделял его мнение, несмотря на низкое происхождение собственной матери Нанду и тот факт, что сомнительный статус его сводной сестры Анджули-Баи стал причиной ожесточенных споров и мелочных дрязг с эмиссарами из Бхитхора, которых только щедрая мзда и обещание богатого приданого заставили в конце концов признать ее приемлемой женой для раны.

В настоящее время, однако, одобрение или неодобрение Нанду не имело никакого значения: условия брачных договоров согласованы и обмен дарами по случаю помолвки состоялся, и его сестры теперь являются собственностью раны, а брачная церемония послужит лишь окончательным скреплением сделки, уже заключенной и не подлежащей отмене. Выйти из сложившейся ситуации без страшного скандала и не подвергаясь серьезной опасности они с Джули могли только чудом, а Аш в чудеса не верил.

Если он не сумеет убедить Джули бежать с ним, бракосочетание состоится. А если она выйдет замуж за рану, он никогда уже не сможет видеться и разговаривать с ней. Она бесследно скроется в замкнутом и недоступном мире занана и все равно что умрет для него. Он даже не сможет писать ей или получать какие-нибудь сведения о ней – разве только через Кака-джи, да и это вряд ли, поскольку Кака-джи сочтет неприличным обсуждать жену раны с другим мужчиной. Единственной новостью, которая дойдет до него, будет новость невыразимо мучительная: что Анджули-Баи стала матерью. Или умерла…

Мысль о любой из этих возможностей причинила такую боль, что Аш невольно дернулся, словно уклоняясь от удара, и мангуст, подкравшийся совсем близко с целью обследовать странное существо, метнулся прочь с яростным свиристеньем и исчез в тени.

Аш не заметил зверька, но сердитое свиристенье ненадолго вызвало у него в памяти другого мангуста – Туку. Он слегка удивился, что спустя столько лет все еще помнит это имя и помнит злорадное выражение на лице Биджу Рама и ощущение маленького безжизненного тельца в своих руках. Но воспоминание о том дне лишь заставило Аша снова обратиться мыслями к Джули, потому что именно она, Каири-Баи, заполнила пустоту, образовавшуюся у него в душе после смерти Туку.

Аш вдруг осознал, что почти все его воспоминания о Хава-Махале связаны с Джули. Хотя он относился к ней со смешанным чувством раздражения и высокомерной снисходительности, она стала неотъемлемой частью его жизни, и, если бы не она, он не выбрался бы из дворца живым. Да, он в огромном долгу перед Джули, но даже не попытался отблагодарить ее – разве только забыл о своем обещании вернуться за ней, рассудив, что для нее будет лучше, если она никогда больше не увидит его и будет считать умершим. Аш вспомнил, что даже в детстве Джули никогда не роптала на свою судьбу, но принимала ее как неизбежность – как волю богов. Если бы он не вернулся, она бы примирилась со своей участью и нашла известное утешение и покой в роли супруги правящего князя. Но во что превратится ее жизнь, когда она убежит с фаранги – с младшим офицером корпуса разведчиков? И как далеко им позволят убежать? В конечном счете это самый главный вопрос.

«Наверное, не очень далеко», – мрачно подумал Аш.

Нет сомнений, что все до единого в лагере – да и во всей Индии – сочтут такой побег непростительным поступком, бесстыдной и бесчестной изменой, оскорбляющей Бхитхор и навлекающей несмываемый позор как на Каридкот, так и на британские власти.

Британцы займут столь же непримиримую позицию, хотя посмотрят на дело с несколько иной стороны. Они небрежно пожмут плечами, выражая свое безразличное отношение к поведению Джули: «Чего еще можно ожидать от невежественной девки в парандже?» Но к тому, кто обманул доверие начальства и опозорил своих соотечественников, сбежав с женщиной (причем туземкой), которую был обязан эскортировать через Индию и передать в целости и невредимости на попечение будущего мужа, – к капитану Аштону Пелам-Мартину они будут безжалостны и беспощадны.

«Меня уволят», – подумал Аш.

Год назад он должен был предстать перед трибуналом за участие в истории с Дилазах-ханом и похищенными карабинами, и он прекрасно понимал, что лишь чудом избежал этого. Но если он совершит побег с Джули, его точно предадут военному суду и с позором уволят из армии: «Ее величество больше не нуждаются в ваших услугах».

Он никогда больше не увидит Мардана, и Зарина с Авал-шахом, и Кода Дада, и солдат своего подразделения, и своих товарищей-офицеров из корпуса разведчиков, и старого Махду… Он потеряет всех, в том числе и Уолли. Даже этот неисправимый почитатель героев не сумеет простить такой поступок.

Уолли мог сколько угодно болтать всякую чушь о любви и романтике, но в вопросах долга и чести он держался абсолютно бескомпромиссных взглядов и истолковал бы случившееся совершенно однозначно – как нарушение священного долга, ибо Уолли считал воинский долг священным. Если бы он сам оказался в ситуации Аша, то наверняка нашел бы в себе силы сказать подобно Ловеласу[50]: «Я любил бы тебя больше всего на свете, дорогая, когда бы не ставил честь выше любви». Уолли никогда не пришло бы в голову, что Джули или любая другая женщина в мире может быть дороже чести…

«И его я тоже потеряю», – подумал Аш и при этой мысли во второй раз за ночь вздрогнул всем телом, словно от острой физической боли. Дружба с Уолли и восхищение, с которым Уолли к нему относился, стали значить для него столь многое, что с их утратой в его жизни образуется пустота, которую он никогда уже не заполнит и о которой никогда не забудет. И еще одно: почему он думает, что Джули понравится жить в Англии, если ему самому не понравилось?

Британцы в Индии неизменно называли свой остров «родиной». Но Аш никогда не считал Англию своей родиной и, оглядываясь в прошлое, ясно сознавал, что не хочет возвращаться туда, даже вместе с Джули. Однако остаться в Индии они тоже не смогут, и не только потому, что будут отвергнуты обществом, но и потому, что им неминуемо грозит месть оскорбленных правителей Каридкота и Бхитхора.

Первое соображение казалось не особо важным: Аша всегда мало волновало общественное мнение или мнение окружающих. Но он не вправе подвергать Джули опасности, а следовательно, им придется покинуть Индию и жить в другой стране – если не в Англии, значит, в Америке. Нет, только не в Америке: американцы, как и «мем-сахибы», резко осуждают смешанные браки, и даже в северных штатах Джули будут считать «цветной» и относиться к ней соответственно.

Тогда Южная Америка? А может, Италия или Испания?

Но в глубине души Аш понимал: не имеет значения, какую страну они выберут, ведь куда бы они ни направились, для них обоих это будет означать лишь одно – ссылку. Ибо Индия – их родина, причем для него в той же мере, что и для Джули. Покинув Индию, они окажутся в изгнании, как однажды в прошлом оказался он сам, когда несчастным и одиноким двенадцатилетним мальчиком отплыл из Бомбея под опекой полковника Андерсона.

Только на сей раз он будет точно знать, что никогда уже не вернется на родину.

22

Ночь клонилась к рассвету, когда Аш наконец с трудом поднялся на затекшие ноги, отряхнул песок с одежды, взял латхи и двинулся обратно в лагерь.