Маленький незнакомец - Уотерс Сара - Страница 5

Неуклюжесть его движений бросалась в глаза. Заметив, что он сморщился и побледнел, я лишь теперь понял, насколько сильно его донимает искалеченная нога и как старательно он это скрывает.

Каролина отправилась готовить чай, забрав с собой пса. Миссис Айрес спросила о Бетти и была очень рада услышать, что с ней ничего серьезного.

— Мы доставили вам столько хлопот, — сказала она. — Наверное, вас ждут действительно тяжелые больные.

— Я семейный врач и в основном имею дело с сыпью и порезами.

— Не скромничайте. Удивляюсь, почему об умелости врача надо судить по числу его тяжелых пациентов? Как раз все наоборот, если уж так.

— Любой врач любит иногда повозиться с трудным случаем, — улыбнулся я. — В войну я долго работал в военном госпитале в Регби. Скучаю по тем временам. — Я взглянул на Родерика, который, достав из кармана жестянку с табаком и бумагу, скручивал сигарету. — Мне доводилось заниматься массажем, электротерапией и прочим.

Родерик хмыкнул.

— Когда я разбился, мне хотели назначить что-то подобное. Все некогда, по дому дел полно.

— Жаль.

— Наверное, вы знаете, что Родерик служил в авиации? — спросила миссис Айрес.

— Да. Как я понимаю, бывали в переделках?

— Из-за этого так решили? — Родерик выставил изуродованное лицо. — Нет, в основном я летал на разведку, так что особо похвастать нечем. Как-то раз неудачно сгоняли к южному побережью — нас сбили. Второму пилоту, бедняге, не повезло еще больше, ему и штурману. Я отделался вот этой красотой и размозженной коленкой.

— Сочувствую.

— Думаю, в своем госпитале вы видали кое-что похуже… Черт, какой я невежа! Желаете сигарету? Я смолю так часто, что уже сам этого не замечаю.

Взглянув на его кошмарную самокрутку (студентами мы называли ее «гробовой гвоздь»), я отказался. В моем кармане лежали приличные сигареты, но я не хотел оконфузить Родерика и просто покачал головой. К тому же мне показалось, что предложение закурить было лишь поводом для смены темы.

Видимо, миссис Айрес подумала о том же; она бросила на сына обеспокоенный взгляд и, улыбнувшись, обратилась ко мне:

— Война кажется такой далекой, правда? А всего-то два года прошло. Знаете, одно время у нас квартировали военные. После них в парке остались всякие странные штуки — колючая проволока, железяки, — и все заржавело, словно лежит уже целый век. Бог его знает, сколько еще проживем без войны. Я перестала слушать новости, слишком тревожно. Похоже, миром правят ученые и генералы, которые играют бомбами, точно мальчишки.

Родерик чиркнул спичкой.

— Здесь мы в безопасности, — сказал он, зажав во рту сигарету, вспыхнувшую слишком близко к его обожженным губам. — У нас тут первобытный покой.

По мраморному полу коридора защелкали, точно костяшки счет, когти Плута, которым вторили шлепки сандалий Каролины. Пес носом открыл дверь, что, видимо, ему было привычно — косяк засалился от собачьей шерсти, а нижняя филенка прелестной старинной двери несла на себе следы когтей лабрадора или его предшественников.

Каролина вошла с подносом, на вид тяжелым. Родерик ухватился за подлокотник дивана, пытаясь встать и помочь ей, но я его опередил:

— Позвольте мне.

Взгляд Каролины выразил благодарность — не столько за себя, сколько за брата, — но она сказала:

— Ничего. Я же говорила, мне привычно.

— Ну, я хоть стол расчищу.

— Нет, я сама! Когда придет время зарабатывать на жизнь официанткой, я должна знать, как это делается… Плут, не суйся под ноги!

Она пристроила поднос на заваленный книгами и бумагами стол, разлила и подала нам чай в чашках старинного тонкостенного фарфора. Я заметил, что те, у которых ручки были подклеены, достались ее родным. Затем мы получили тарелки с фруктовым кексом, нарезанным тончайшими ломтиками, что говорило о попытке выжать все возможное из его весьма скудного запаса.

— Вместо лепешек, джема и сливок или даже хорошего бисквита, — получив свою порцию, сказала миссис Айрес. — Я о вас сокрушаюсь, доктор Фарадей, мы-то никогда не были сладкоежками. И конечно… — глаза ее вновь озорно блеснули, — на столе молочных фермеров не стоит ждать масла. Весь ужас карточной системы в том, что она убила гостеприимство. Вот что жалко.

Она разломила кекс на кусочки, которые изящно обмакивала в чай без молока. Свой ломтик Каролина сложила пополам и съела в два приема. Отставив тарелку в сторону, Родерик докурил сигарету, потом лениво выковырнул из кекса изюм и цедру, а все остальное отдал собаке.

— Родди! — укорила его сестра.

Я думал, Каролина сожалеет о разбазаренной еде, но, как выяснилось, она была недовольна тем, что собаку балуют.

— Ах ты, негодяй! — сказала она, глядя псу в глаза. — Ведь знаешь, что клянчить нельзя! Ишь ты, косится! Видали, доктор Фарадей? Старый проныра!

Каролина скинула сандалию и босой ногой, загорелой и весьма волосатой, легонько пихнула пса под зад.

— Бедняга! — вежливо посочувствовал я Плуту, смотревшему обиженно.

— Не верьте ему. Он тот еще артист. Верно, эй? У-у, выжига!

Очередной легкий пинок перешел в грубоватую ласку. Сначала пес пытался противостоять толчкам, но затем с ошеломленным видом беспомощного старика повалился на пол и задрал лапы, выставив напоказ лысеющее брюхо. Нога Каролина заработала энергичнее.

Миссис Айрес покосилась на мохнатую голень дочери:

— Дорогая, ты бы надела чулки, а то доктор Фарадей сочтет нас дикарями.

— В чулках жарко, — засмеялась Каролина. — Было бы очень странно, если б врач никогда не видел голых ног!

Чуть погодя она все же убрала ногу и постаралась сесть приличнее. Разочарованный пес еще полежал, задрав скрюченные конечности, затем перевернулся на живот и с чавканьем принялся грызть собственную лапу.

В жарком неподвижном воздухе плавал сизый табачный дым. Какая-то птичка в саду запустила отчетливую трель, к которой мы все прислушались. Я вновь окинул взглядом поблекшую прелесть комнаты и, повернувшись к окну, лишь теперь заметил открывавшийся из него удивительный вид. Ярдов тридцать-сорок заросшей лужайки, окаймленной цветниками, тянулись до кованой оградки, за которой начинались луг и парковое поле, раскинувшиеся на добрые три четверти мили. А дальше, за едва видневшимся каменным забором Хандредс-Холла, нескончаемой перспективой простирались пастбища, пашни и нивы, тающие цвета которых сливались с дымкой горизонта.

— Вам нравится вид, доктор Фарадей? — спросила миссис Айрес.

— Очень. Когда построили этот дом? Наверное, в тысяча семьсот двадцатом или тридцатом?

— Какой вы догадливый! Его закончили в тысяча семьсот тридцать третьем.

— Ага! Кажется, я понимаю замысел архитектора: темные коридоры выходят в большие и светлые комнаты.

Миссис Айрес улыбнулась, а во взгляде Каролины вспыхнула радость.

— Мне тоже это очень нравится. Некоторым темные коридоры кажутся мрачноватыми… Но видели бы вы наш дом зимой! Хоть все окна кирпичами закладывай! В прошлом году два месяца мы кое-как перебивались в этой комнате. Притащили матрасы и спали здесь, точно бездомные бродяги. Трубы замерзли, генератор сломался, на крыше сосульки в три фута. Было страшно выходить из дома — того и гляди прибьет… А вы живете над своей амбулаторией, где прежде обитал доктор Гилл?

— Да. Поселился там как его младший партнер, да так и не съехал. Дом простенький, но пациенты к нему привыкли, и холостяку он вполне подходит.

— Доктор Гилл тот еще тип, правда? — Родерик сбил пепел с сигареты. — Мальчишкой раза два я у него бывал. Он показал мне огромную стеклянную банку, в которой держал пиявок. Напугал меня до смерти.

— Ты всего боялся, — вмешалась Каролина. — Такой был трусишка! Помнишь здоровенную девицу, что служила у нас кухаркой? Мама, ты ее помнишь? Как же ее звали? Мэри, что ли? Ростом шесть футов два с половиной дюйма, а сестрица ее еще на полдюйма выше! Как-то папа велел ей примерить его ботинки. Он поспорил с мистером Маклеодом, что башмаки окажутся малы. И выиграл! А руки у нее были — это что-то! Белье она выжимала лучше всяких валиков. И вечно ледяные пальцы — точно сосиски из морозилки. Родди всегда плакал, когда я его пугала: мол, по ночам служанка пробирается к нему в спальню и греет руки под его одеялом.