Наследство рода Болейн - Грегори Филиппа - Страница 23

Архиепископ воздевает руки над головой и благословляет нас в последний раз. Я смотрю прямо вперед. Екатерина Говард набожно сложила руки, делает вид, что молится, а на самом деле изо всех сил старается не расхохотаться. Лучше на нее не смотреть, как бы мне самой не рассмеяться. Архиепископ завершает молитву, я произношу: «Аминь».

Слава Богу, они уходят. За тем, что случится в первую брачную ночь, кажется, наблюдать не будут, но утром непременно кто-нибудь явится взглянуть на простыни. Такова сущность королевского супружества. А еще — выходишь замуж за человека, который тебе в отцы годится, которого совсем не знаешь.

ДЖЕЙН БОЛЕЙН

Гринвичский дворец, 6 января 1540 года

Я уходила одной из последних, тихо закрыла за собой дверь — вот и опять я видела все, от начала до конца. Еще одна королевская свадьба — от первых ухаживаний до брачной постели. Некоторые, как эта глупышка Екатерина Говард, полагают, что тут вся история и кончается. Ну, об этом мне кое-что получше других известно. Именно тут история королевы и начинается.

Прежде чем придет эта ночь, нужны бесчисленные переговоры и обещания, надежды, мечты, куда реже любовь. А после этой ночи наступает настоящая жизнь, в ней двоим приходится как-то уживаться вместе. Некоторым уже ничем не помочь, сколько ни старайся. Мой дядюшка вот женился на женщине, которую на дух не переносит. Живут раздельно, и ничего. Генри Перси взял богатую наследницу, да только так и не смог избавиться от любви к Анне Болейн. Томас Уайетт от всей души ненавидит жену — влюбился в Анну, когда она была еще совсем девчонкой, и с тех пор позабыть не может. Мой собственный муж… Нет, о нем сейчас вспоминать не буду. Как я его любила, просто умирала от любви — что бы он там обо мне ни думал, когда нас впервые уложили в брачную постель. Что бы он там ни думал, когда ему приходилось делить со мной ложе. Боже, прости его — держал в объятиях меня, а мечтал о ней. Боже, прости меня — я все знала и позволила этим мыслям ежечасно меня преследовать. Прости меня, Боже, за безумие мое, за то, что больше всего на свете полюбила лежать в объятиях мужа и представлять его с другой. Похоть и ревность завладели мной, подарили истинное наслаждение, нечистое, грешное, — он ласкает меня, а я думаю, как он ласкал ее.

Это вам не две пары голых ног в кровати, и все, дельце сделано. Надо еще научиться повиноваться мужу. Жене сто раз на дню приходится идти на маленькие уступки. Сто раз на дню склонять голову, закусывать губу и не устраивать скандалов ни на публике, ни в опочивальне, ни даже в тишине и одиночестве собственного воображения. Если твой муж король — тут дело еще сложнее. А если его имя Генрих, поскорее обучиться этой науке — вопрос жизни и смерти.

Всем хочется забыть, что Генрих — жестокий, беспощадный правитель. Ему самому хочется, чтобы мы об этом позабыли. Он умеет быть поистине очаровательным, особенно когда решает быть очаровательным. Но настроение короля меняется день ото дня, час от часу. Я видела его во всей полноте чувств, влюбленного в трех разных женщин. Видела, как он каждой из них клялся в вечной верности, как во время турнира выходил на ристалище с девизом «Рыцарь Верное Сердце». Видела, как двух жен послал на смерть, а при известии о смерти третьей даже в лице не переменился.

Уж лучше новенькой угодить ему этой ночью. Уж лучше ей родить ему сына не позднее чем через год. А не то лично я и гроша ломаного не дам за ее будущее.

АННА

Гринвичский дворец, 6 января 1540 года

Один за другим придворные покидают спальню. Неловкое молчание. Полумрак. Я молчу. Не мое дело — говорить. Мать же предупреждала — что бы ни случилось, главное, чтобы король не заподозрил меня в несдержанности. Он выбрал меня, значит, доверяет девушкам из Клеве. Он купил себе хорошо воспитанную, умеющую владеть собой девственницу, прекрасно выдрессированную на Эразме Роттердамском, — такой я и должна быть. Впрямую мать не говорила — разочаруешь короля, поплатишься жизнью. С тех пор как подписан брачный контракт с женоубийцей, гибель Анны Болейн не упоминается в Клеве, будто королева Анна отправилась на небеса в полной тишине и благолепии. Меня предупреждали конечно же, много раз повторяли — король не потерпит легкомысленного поведения, только никто не сказал прямо: с тобой может случиться то же, что с Анной Болейн. Никто не предупредил: и ты можешь положить голову на плаху, и тебя обезглавят за мнимую вину.

Король, мой супруг, лежит рядом, тяжело дышит, он устал. Вдруг он сейчас уснет и этот изнурительный, опасный день закончится наконец, а завтра я проснусь замужней женщиной и начну новую жизнь уже английской королевой. Я едва осмеливаюсь надеяться — на сегодня все обязанности выполнены.

Лежу, как велел брат, словно замороженная кукла. Брату мое тело внушало отвращение и в то же время притягивало. Он требовал — носи высокие воротнички, платья из плотной ткани, тяжелые чепцы, закрытые туфли. Он, да и все остальные могли видеть только полузакрытое чепцом лицо да руки — от запястья до пальцев. Если бы мог держать меня в затворе, как оттоманский император держит своих жен, так бы и сделал. Даже прямой взгляд казался ему слишком развязным, я не смела взглянуть на него. Право, брат охотно надел бы на меня чадру.

А еще он постоянно шпионил за мной. Шью ли я в комнатах под надзором матери, иду ли во двор взглянуть на лошадей, стоит оглянуться — он следит за мной с раздражением и… не знаю даже, как сказать… может быть, со страстью? Это не вожделение, я уверена, не то, что мужчина испытывает к женщине. Он просто хотел полностью меня подчинить, поглотить, чтобы я его больше не мучила.

Когда мы были детьми, он изводил всех сестер — и Сибиллу, и Амелию, и меня. Но Сибилла, тремя годами старше, легко могла удрать, Амелия, балованное дитя, сразу же начинала реветь, оставалась я. Я не давала сдачи, когда он толкал меня или дергал за волосы, не лягалась, если он загонял меня в угол где-нибудь на конюшне. Я просто стискивала зубы и не плакала, даже если было очень больно. Даже когда он до синяков сжимал мне руки, тоненькие детские запястья, даже когда бросил камень и до крови разбил мне голову. Я никогда не плакала. Никогда не просила пощады. Моим главным оружием стали молчание и терпение. Его угрозы, его могущество заключались в том, что он мог причинить боль, зато моя сила была в том, что я смею этого не замечать. Я смогла вынести все, что угодно, сначала от мальчишки, потом от мужчины. Позже я поняла: он просто деспот, но запугать он меня так и не сумел. Великая сила — выдержка.

Становясь старше, я заметила, как он добр к Амелии, как уважает мать, и поняла: мое упрямство, моя стойкость создали эти бесконечные сложности между нами. Он взял верх над отцом, запер его, незаконно захватил власть, и все это с благословения матери, с гордым пониманием собственной правоты. Он вступил в союз с мужем Сибиллы, таким же честолюбивым князьком, и ухитряется оказывать влияние на Сибиллу даже после свадьбы. Вместе с матерью создал он могущественное партнерство, союз двоих, который и правит в Клеве. С Амелией проблем не было, но надо мной взять верх не удалось. Я для него — зудящее место, которое он непрерывно расчесывает. Я не плакала, не умоляла, не падала духом, не подлизывалась. Этого он не простил. Я могла бы стать его любимицей не хуже Амелии, его милой сестренкой, получила бы покровительство и заботу, защиту и безопасность.

Слишком поздно я это поняла. Он замкнулся в своем раздражении и разочаровании. Да и я привыкла к терпению и упрямству, мне понравилось идти своим путем вопреки всем трудностям. Он хотел поработить меня, а добился только еще большей жажды свободы. Я жаждала свободы, как другие девушки — замужества, мечтала о ней, как о возлюбленном.

Эта свадьба — лишь бегство от брата. Королева Англии важнее герцога Клевского, Англия больше Клеве; и народу здесь гораздо больше, а о богатстве и говорить не приходится. Мне теперь король Франции — ровня, я мачеха внучки испанского короля, обо мне заговорят при дворах Европы, мой сын будет братом будущего короля Англии или сам станет королем. Этот брак — моя победа и моя свобода. А Генрих тяжело ворочается в постели, вздыхает — старик, совсем не новобрачный. Я знаю, я всегда знала, что просто сменила одно бремя на другое. Надо терпеть этого нового мужчину, учиться избегать его гнева.