Толмач - Кортес Родриго - Страница 50

– Здравствуй, Кан Ся, – вежливо произнес дракон.

– Здравствуй…

– Скажи мне, Кан Ся, кому ты служишь? – поинтересовался дракон, и Кан Ся растерялся, настолько глубоким показался ему вопрос.

Нет, в это мгновение он почему-то не вспомнил ни жены, ни родительской могилы, ни императорской полиции; он брал выше… неизмеримо выше и… не находил ответа.

– Правильно, Кан Ся, – похвалил его дракон. – На самом деле ты не служишь никому. Но правильно ли это?

Кан Ся провалился в смысл иероглифа «правильно», да там и застрял. Он рассматривал каждый штрих кисти, он сравнивал части и целое, внешнее и внутреннее этого многослойного понятия, но дна в нем так и не находил. Слово понятно; смысла – в нем, вечного, как сама Вселенная, – нет.

– Ты ведь знаешь, чьей ты крови, Кан Ся? – поинтересовался дракон.

– Твоей… – выдохнул Кан Ся.

– Тогда почему ты до сих пор не служишь мне?

Кан Ся задумался и – очнулся.

Тело то скручивала, то отпускала неведомая сила, и от этого боль, пронизавшая его от макушки до пят, усиливалась во сто крат.

– Потерпи… – пропел молодой сильный голос, и Кан Ся моргнул и понял, что видит свет.

– Потерпи еще немного, дед… – тихо и напряженно произнес все тот же голос, и Кан Ся с трудом сфокусировал зрение.

Судя по широким скулам, это была монголка. Молодая, крепкая, уверенная в себе. Склонившись над его телом, она старательно шевелила губами, словно проговаривала все, что делает.

– Что ты делаешь, женщина? – спросил Кан Ся и поразился этому чужому, старчески задребезжавшему голосу.

– Зашиваю, – певуче отозвалась монголка, – раньше было нельзя, а теперь пора. Хорошо, что ты проснулся; я не думала, что выживешь.

Кан Ся хотел было посмотреть, что она там, в районе его брюк, зашивает, и не сумел – шея не слушалась.

– Не напрягайся, а то вся работа испортится, – строго одернула его монголка. – Хотя… тебе ведь все равно отрубят голову.

– За что? – удивился Кан Ся.

– Как за что? Ты ведь хунгуз.

Кан Ся задумался. Он знал, кто такие хунгузы, но хунгуз ли он сам, вспомнить не мог.

– Мне кажется, я никому зла не делал… – тихо произнес он.

– Тогда ты единственный в мире… – невесело усмехнулась монголка.

Кан Ся хотел что-нибудь сказать и не нашелся что. Потому что перед его глазами встало, да так и повисло в воздухе печальное женское лицо. Кан Ся помрачнел. Он совершенно точно знал, что как раз ей какое-то горе причинил, но какое именно, не помнил. И лишь когда эта пригрезившаяся женщина произнесла имя – Чжан Фу, – он вздрогнул и вспомнил, с какой немыслимой легкостью отправил ее мужа и своего бывшего подчиненного на плаху.

– Я не хунгуз, женщина, – судорожно глотнув, по-старчески легко прослезился Кан Ся. – Я начальник следственного отдела города Айгунь. В этом-то и вся беда…

– Ух ты! – восхитилась монголка, нагнулась и отхватила нитку зубами. – Все, не шевелись; пусть заживает.

И тогда он вспомнил конец своей карьеры и это жуткое окно во двор.

– А потом… меня арестовали…

– Значит, все-таки ты хунгуз, – заглянула ему в глаза женщина и рассмеялась. – Хорошо выглядишь, старик! А то когда из тюрьмы привезли, был вылитый мертвец.

– Подожди… – удивленно сказал сам себе Кан Ся, – а как я к тебе попал?

– Тебя полиция привезла, – напомнила монголка и отошла к плите. – Сказали, мертвых в тюрьму не берут.

– Нет, я там не сидел… – пробормотал Кан Ся, напрягся и вдруг вспомнил это стремительное скольжение по белому снегу и нависшее над ним искаженное злобой лицо врага. – Семенов?!!

Великое Небо… Как он мог это забыть?! Он попытался встать, и монголка тут же метнулась к нему и придавила всем телом.

– Тс-с… – как ребенку, улыбнулась она ему. – Разве так можно? На вас ведь живого места нет…

Кан Ся стиснул зубы от внезапно нахлынувшей боли и горестно застонал.

– Что со мной?! Где мои документы?! Я должен его арестовать! Отпусти меня, женщина!

– Нельзя вам, – покачала головой монголка. – Раны большие, а сами вы старый.

– Я не старый… – выдохнул Кан Ся. – Я просто… просто… – и сам не веря, что с ним это происходит, заплакал.

Давно уже Лучезарная и Милостивая Старая Будда не была в столь сложном положении. С одной стороны, все шло как надо. По донесениям губернаторов, ее указ о создании народного ополчения вызвал мгновенную реакцию, и по всей стране началось действительно массовое движение против иноземцев. Ихэтуани беспощадно жгли дьявольские храмы и миссии, европейские больницы и школы, а главное, убивали предателей-христиан из китайцев. И постепенно, видя молчаливую поддержку имперских чиновников, к борцам за освобождение Поднебесной от длинноносых начал присоединяться и простой народ.

Однако это и беспокоило императрицу более всего. Скорость, с которой Триада организовала массовые манифестации в крупнейших городах страны, прямо указывала на ее силу. А недавние и небезуспешные схватки ихэтуаней с регулярной китайской армией заставляли думать, что это лишь начало… и завтра бунтовщики вполне могут вспомнить, что и маньчжурская династия Цин в Поднебесной – чужая.

Так что когда она получила совместную ноту всего европейского дипкорпуса с требованием принятия конкретных мер против «боксеров-ихэтуаней», она долго не могла решиться ни на что. Выполнение требований иноземцев означало возвращение на шаг назад, а невыполнение мало того что давало Триаде не по чину высокое положение, так еще и должно было повлечь высадку европейского десанта с угрозой вторжения длинноносых в Пекин. Цыси прекрасно запомнила, как ей уже приходилось бежать из Пекина сорок лет назад, оставляя столицу на разграбление французам и англичанам. Повторения этого позора императрица не хотела. Но и привлекать армию с риском объявления войны не могла. Оставалось попытаться выдворить захватчиков руками «народных мстителей» – как раз то, чего так боятся иноземцы, но полагаться на Триаду?..

– Подготовьте мой секретный указ, – со вздохом приказала императрица Дэ-Цзуну, – пусть губернаторы переговорят с предводителями ихэтуаней. Я хочу знать, настолько ли они преданны мне, чтобы целиком препоручить им защиту моих владений.

В начале мая Семенова тщательно осмотрели военные врачи, и вердикт эскулапов был беспощаден: переломы срослись, однако ранение в правое плечо оказалось роковым.

– Голубчик, – прямо сказал председатель комиссии, – вы не сможете стрелять из винтовки уже никогда; дай бог, чтобы с ложкой научились управляться, а значит, и в войсках вам не служить.

Семенова как ударили по голове; ему еще предстояло собирать приданое для Серафимы, а из каких средств, он теперь и не знал. Надежд на то, что его сестренке встретится приличный человек, готовый взять ее без приданого, поручик не питал.

Он помчался к Мищенко, но Павел Иванович лишь развел руками.

– Поймите, Иван Алексеевич, наша Охранная стража лишь на бумаге коммерческая, а на деле мы – самая настоящая армия. Ничем помочь не могу.

Совсем отчаявшись, поручик побрел в штаб, и вот здесь ему повезло – по ступенькам в окружении бесчисленной свиты из молоденьких, только что присланных из России офицеров спускался сам Александр Алексеевич Гернгросс.

– О-о… здорово, герой! – напоказ прижал его к себе Гернгросс. – Как здоровье? Скоро в строй?

– Никак нет, господин полковник! – вытянулся в струнку поручик. – Списали…

Гернгросс досадливо крякнул, и тогда Семенов решился:

– Разрешите просьбу, господин полковник…

Гернгросс опасливо прищурился.

– Ну?

– Дозвольте остаться в строю. Хочу и дальше приносить пользу Родине.

Гернгросс расцвел и повернулся к почтительно замершей в отдалении молодежи.

– Вот это я понимаю! Вот это и есть русский офицер! Вот потому мы и непобедимы! Учитесь, господа!

Офицеры смотрели во все глаза.

– Зайдите ко мне вечерком… э-э-э…

– Поручик Семенов, – тихо напомнил Семенов.