Перо динозавра - Газан Сиссель-Йо - Страница 95

Под утро мы ушли оттуда вдвоем. Пошли к площади Энгхаве. Он меня обнял, сказал, что очень рад со мной познакомиться и что хочет увидеть меня снова.

— Йоханнес не был геем, — повторила Анна. Настойчиво.

Трольс смотрел в сторону:

— Мы встретились несколько дней спустя. Я ни о чем и ни о ком, кроме него, не думал. Он пригласил меня к себе домой на ужин, мы пили вино. Я был совершенно сбит с толку — он посылал противоречивые сигналы, так что в конце концов я спросил его прямо. Сказал, что он мне очень нравится, что я хочу с ним переспать. Он ответил, что он не гей. Поначалу я рассердился. Мне вдруг показалось, что он меня обманул — всем этим вином, едой, идиотской одеждой, которая на нем была. Но на этом дело не кончилось. Оказалось, что он не гей, но… — Трольс поколебался, — …но он хотел, чтобы я его… унижал. Сексуально, но без того, чтобы мы притрагивались друг к другу. Я мог издеваться над ним словесно и унижать его словесно, но не мог касаться его члена. Он сказал, что заводится от унижений, что пробовал это раньше с женщинами, но этого было недостаточно, он хочет большего. Мы занялись этим в тот вечер. Я никогда раньше ничего такого не испытывал, по крайней мере раньше все не было так по-настоящему. Я провел много лет в Америке, жил этой жизнью, ходил в садомазо-клубы, был доминирующим и жестоким во всех своих отношениях, но с Йоханнесом это было… так сумасшедше прекрасно. Потому что для него это оказалось в новинку. Потому что я был первым, — он смущенно взглянул на Анну, она ошарашенно и онемело пялилась на кашалота. Дети ушли, по залу теперь бродила семья из четырех человек, отец взял на руки младшего мальчика.

— Я ударил его, и… нет, не важно. Он мастурбировал и кончил. Я, конечно, тоже хотел получить свое удовольствие, но когда я пытался к нему прикоснуться, он уклонялся и отшатывался. Не хотел, и все. Я был глубоко разочарован — и по-прежнему очень хотел с ним переспать. Попробовал было нажать, но тут волшебство вдруг исчезло. Он расстроился, ушел в другую комнату, стал меня стыдить — мы же, мол, договаривались. Я извинился, но это не помогло. Он сказал, что я должен уйти. Уходи, уходи, твердил он. Очень тихо, как будто я действительно его предал. В конце концов я ушел, но несколько дней был сам не свой: думал только о нем, писал ему, хотя он ни разу не ответил. Мой ник в готической тусовке — YourGuy, — Трольс опять почти смущенно посмотрел на Анну. — У большинства в этой тусовке есть клички, это часть игры. Меня такое положение вещей устраивало. Копенгаген ведь большая деревня, а я только что вернулся из большой заграницы и, между нами говоря, ужасно боялся попасть на первые полосы желтой прессы. «Супермодель оказался садистом» или еще какое дерьмо в том же роде. Я довольно известен в Штатах, — добавил он, — но тут все как-то медленно раскачивалось. Я ведь вернулся еще весной, но первая масштабная кампания должна была стартовать как раз в сентябре, так что меня очень устраивала тусовка, где не принято интересоваться, кто ты на самом деле. Но вернемся к Йоханнесу. Он мне не отвечал, и я чем дальше, тем больше впадал в отчаяние. И тут вдруг мы случайно встретились в кафе — он этому даже обрадовался, как будто бы забыл, что под конец нашей последней встречи все пошло наперекосяк. Он сказал, что просто был занят. Мы договорились встретиться снова на следующий день.

В тот вечер я понял, что вы знакомы. Он уже в первую нашу встречу несколько раз тебя упоминал: «Анна, моя коллега», «Анна, с которой мы сидим в одном кабинете», но я как-то об этом не задумывался. Но когда мы снова встретились, он вдруг назвал тебя «Анна Белла», и тут уж до меня дошло, что это ты. Я знал, где ты живешь, потому что все полгода, что я жил в Копенгагене, я думал увидеться с тобой. Но мне было слишком стыдно. Стыдно, что я просто исчез тогда. Твои родители… — Трольс покачал головой. — Они еще несколько лет меня не забывали. Раздобыли у моей сестры мой почтовый адрес в Нью-Йорке и преданно поздравляли меня с Рождеством и днем рождения. Твоя мама как-то даже прислала рождественский календарь. Писали, чтобы я обязательно с ними связался, если вернусь домой в Данию, — он ухмыльнулся. — Я ни разу не ответил. Когда я переехал в Копенгаген, то решил, что проще всего будет начать с Карен. Сильнее всего я скучал по тебе, но… Черт, ты как будто спятила той ночью, — он посмотрел на нее насмешливо.

— Настолько сильно спятила, что ты боялся, что разобьешь мне рожу? — спросила Анна, чувствуя вдруг, что потрясение уступает место ярости. Насмешливость исчезла из взгляда Трольса.

— Я не знаю, зачем тебе тогда понадобилось так меня унижать. До сих пор не знаю, — сказал он и пожал плечами. — В ту ночь ты была ничем не лучше моего отца. Ты била меня ногами, Анна. Била и орала. Вообще это была идиотская затея, конечно, — трахаться всем вместе. Кому это только в голову пришло?

— Вам с Карен, — зло сказала Анна. — Вам с Карен пришло это в голову, и… — вдруг у нее вырвалось: — Ты всегда старался меня задвинуть в сторону где только можно. Вы с Карен стали лучшими друзьями, только чтобы сплотиться против меня, чтобы сильнее ранить. Точно как в ту ночь. Меня как будто вообще не существовало. Да еще родители туда же: милый Трольс, какой же он прекрасный, нам надо заботиться о милом дорогом Трольсе, — она корчила гримасы.

Трольс посмотрел на нее удивленно.

— Анна, — тихо сказал он. — Я всегда сильнее любил тебя. Карен — моя подруга, конечно, но она очень простая, это уже тогда было понятно. В тебе же было все, чего мне недоставало. Я обожал тебя, я любил твоих родителей. Я хотел жить с вами, всегда, всегда быть с вами. Но порой мне казалось, что ты меня ненавидишь. В ту ночь я подумал, что ты меня ненавидишь. А сил вынести еще чью-то ненависть у меня не было. Я почувствовал, что готов заткнуть тебе рот любой ценой, и поэтому убежал. Неделей раньше я уже выбил отцу зубы. Доской. Он всем говорил, что забыл пристегнуться и слишком резко затормозил. Но покалечил его я. Он закрыл меня в подвале и говорил мне ужасные вещи, провоцировал, дразнил, называл меня гомиком. В конце концов я сорвал со стены полку и врезал ему по голове. Я просто не вынес бы больше ненависти, понимаешь? И в ту ночь я боялся своей реакции. Очень боялся. Я думал потом об этом сотни раз. О том, как ты, должно быть, ревновала. Ты была единственным ребенком, родители не могли на тебя надышаться, и вдруг появился я и испортил всю малину. Я, кстати, никогда толком не понимал, что твои родители во мне нашли. У них ведь была ты, — добавил он. — Но… — он замолчал.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — тихо сказала Анна.

Трольс смотрел прямо перед собой и, казалось, не слышал ее слов.

— В тот вечер я понял, что Йоханнес в тебя влюблен. Он постоянно о тебе говорил. Не прямо… но он упоминал тебя к месту и не к месту. Я задавал ему вопросы, как будто меня заинтересовали его рассказы о тебе, и он отвечал с готовностью, так что скоро я знал почти все. Что твой бывший муж Томас бросил тебя с ребенком, что он не навещает вашу маленькую дочь и даже не посылает подарков на Рождество, и платит минимальные алименты, как его обязывает закон, хотя он врач с практикой, а ты студентка, что ты злишься на него, но пыталась побороть свою ярость, что ты совершенно без сил, но уже скоро защитишься и станешь биологом, что Сесилье переехала в Копенгаген, и что для тебя это тоже тяжело. Йоханнесу так нравилось о тебе рассказывать, что он не видел вообще ничего странного в моих расспросах. У него сияли глаза. Это было удивительно: я был ужасно влюблен в него, а он был ужасно влюблен в тебя, — Трольс улыбнулся. — Это, похоже, мое проклятие. Все, чего я хочу больше всего на свете, достается тебе, — он замолчал.

— В тот вечер, — продолжил он, — я перешел черту. Йоханнес снова хотел того же самого: чтобы я словесно мордовал и унижал его, бил ладонью по телу, иногда — по голове. Пока я это проделывал, он мастурбировал, но каждый раз, когда я пытался дотронуться до его гениталий, он уклонялся. Он сказал, что я могу сделать то же самое. Мастурбировать. Но я хотел не так. Я был не в себе, слегка пьяный и влюбленный — и гораздо сильнее него. Я вцепился в него и не отпускал. У меня и ушло-то на все про все пять секунд. Я кончил в него — и он как будто взбесился. Плакал, орал, гнал меня вон из дома. В фетиш-тусовке это строго запрещено, — смущенно сказал он. — Можно подходить вплотную к черте, но нельзя переступать ее без согласия другого. Йоханнес много раз в тот вечер просил меня остановиться, но я его не слушал. Потом наступили ужасные дни. Я звонил. Я писал. Он не отвечал. Только почти неделю спустя мне удалось с ним связаться. Он был совершенно этому не рад. Я перешел черту. Для него это неприемлемо. Правила были кристально ясными: мы играли в подчинение, но секса эта игра не подразумевала. Я согласился на это условие и нарушил его. Он не желает меня видеть.