Голос - Индридасон Арнальд - Страница 46

— Я и не считаю, — заверил ее Эрленд.

— Хорошо.

— Пытался ли Гудлауг за все эти годы возобновить отношения с вами? Или может быть, вы с ним?

— Нет. Я ведь уже говорила, разве нет? Никогда и ничего, за исключением его тайных ночных посещений. Гудлауг сказал мне, что проделывал это много лет подряд.

— И вы с отцом никогда не пытались разыскать его?

— Нет.

— Он был любимчиком вашей матери? — спросил Эрленд.

— Она была для него центром вселенной, — ответила Стефания.

— Он очень тосковал по ней?

— Мы все безутешно оплакивали ее. — Стефания тяжело вздохнула. — Мне даже кажется, будто что-то угасло внутри у каждого из нас после ее ухода. Что-то, что делало нас близкими и родными. Пожалуй, только много лет спустя я поняла, что именно она связывала нас между собой и уравновешивала наши отношения. Они с папой расходились во мнениях по вопросу воспитания Гудлауга и зачастую спорили, если можно так сказать. Мама считала, что мальчику надо дать возможность быть самим собой. И хотя он чудесно поет, не стоит его чрезмерно загружать. — Она взглянула на Эрленда. — Я думаю, отец никогда не видел в Гудлауге просто ребенка, он смотрел на него как на свой рабочий материал, будто он один был вправе создавать и моделировать его личность.

— А вы? Каково было ваше мнение?

— Мое? Меня никто никогда не спрашивал.

Наступила пауза. Стефания и Эрленд прислушивались к шуму в зале. Иностранцы болтали и смеялись. Эрленд взглянул на собеседницу, которая, казалось, ушла в себя и в свои воспоминания о сломанной семейной жизни.

— Вы как-то связаны с убийством вашего брата? — осторожно спросил Эрленд.

Похоже, она не услышала его вопроса, и он повторил. Стефания подняла глаза.

— Никоим образом, — сказала она. — Мне бы так хотелось, чтобы он был жив, чтобы я могла…

Стефания осеклась на полуслове.

— Что бы вы могли? — подстегнул ее Эрленд.

— Не знаю, возможно, попробовала бы исправить…

Она снова задумалась.

— Все это было так скверно. От начала и до конца. Все началось с какой-то ерунды, а потом усугублялось и разрасталось, пока не вышло из-под контроля. Гудлауг столкнул папу с лестницы, и я не умаляю его вины. Просто трудно изменить свою позицию. Да и не всегда хочется. А время бежит, годы уходят, и в конце концов чувства притупляются, изначальная причина конфликта забывается. Вольно или невольно упускаешь случай исправить порядок вещей, и вдруг оказывается, что уже поздно что-либо делать. Все эти годы ушли, а…

Она замолчала.

— Что было потом, после того, как вы обнаружили своего брата на кухне?

— Я попробовала поговорить с папой, но он и слышать ничего не хотел о Гулли. Так что на этом все и закончилось. Я не стала упоминать о ночных визитах. Несколько раз пыталась склонить отца к миру. Сказала, что столкнулась с Гулли на улице и что он хотел бы повидать нас. Но папа был непреклонен.

— И ваш брат в дом больше не приходил?

— Насколько мне известно, нет.

Стефания посмотрела на следователя:

— Это было два года назад, и тогда я видела его в последний раз.

25

Стефания поднялась и собралась уходить, словно уже сказала все, что должна была сказать. У Эрленда сложилось впечатление, что она делилась сведениями выборочно, сохранив все остальное для себя. Он также встал, обдумывая, имеет ли смысл продолжать допрос или отпустить ее на этот раз. Следователь принял решение оставить за женщиной право выбора дальнейших действий. Сестра Гудлауга казалась более сговорчивой, чем раньше, и ему этого было пока что достаточно. Эрленд все же не удержался от вопроса, над которым безуспешно ломал голову. Рассказ Стефании тоже мало что прояснил.

— Я могу понять, почему ваш отец на всю жизнь поссорился с сыном, если причина тому инцидент, окончившийся травмой, — начал полицейский. — Ведь Гудлауг покалечил отца так, что тот оказался прикованным к инвалидному креслу на всю оставшуюся жизнь. Но я совсем не понимаю вашей позиции. Почему вы отреагировали так же? Почему заняли сторону отца? Почему отвернулись от него и не общались с ним все эти годы?

— Я полагала, что уже представила вам достаточно разъяснений, — ответила Стефания. — Смерть Гудлауга не имеет к нам ни малейшего отношения. Она связана с какой-то другой жизнью, которую вел мой брат и о которой ни мне, ни моему отцу ничего не известно. Надеюсь, вы оцените тот факт, что я старалась быть искренней и помочь вам. И я рассчитываю, что впредь вы не будете нас беспокоить и надевать на меня наручники в моем доме.

Она протянула Эрленду руку в знак того, что они заключили мирное соглашение, согласно которому отца и дочь оставят наконец в покое. Инспектор пожал ей руку и изобразил улыбку. Он был уверен, что договор рано или поздно придется нарушить. Слишком много вопросов, подумал про себя Эрленд. И слишком мало удовлетворительных ответов. Он не был готов полностью отпустить Стефанию. Он чувствовал, что она все еще лгала или, по крайней мере, говорила не всю правду.

— Так вы приходили в отель за несколько дней до убийства не на свидание с братом? — спросил он.

— Вовсе нет. Я встречалась со своей подругой в ресторане. Мы выпили кофе. Можете обратиться к ней и проверить, обманываю я вас или нет. Я даже и не вспомнила, что Гудлауг здесь работал, я его не видела, пока была здесь.

— Я подумаю над этим. — Эрленд записал координаты подруги. — Еще один вопрос. Знаком ли вам человек по фамилии Уопшот? Он британец и общался с вашим братом.

— Уопшот?

— Коллекционер пластинок. Интересовался записями вашего брата. Как нарочно, он коллекционирует пластинки с хоровым пением и специализируется на мальчиках-солистах.

— Никогда не слышала о таком человеке, — ответила Стефания. — Специализируется на мальчиках-солистах?

— Существуют и более странные коллекционеры, — пояснил Эрленд, но удержался от примера с пакетиками для блевотины. — Он считает, что пластинки вашего брата представляют сегодня значительную ценность. Вам что-то известно по этому поводу?

— Нет, не имею ни малейшего представления. Чего он хотел? Что все это значит?

— Я не все понял, — сказал Эрленд. — Но пластинки стоят так дорого, что Уопшот прилетел сюда специально, чтобы встретиться с Гудлаугом. У вашего брата сохранились пластинки?

— Не думаю.

— Вам известно, что случилось с тиражом?

— Полагаю, распродали, — сказала Стефания. — Разве они стоили бы дорого, если бы были в наличии?

Эрленду послышались азартные нотки в ее голосе, и он подумал: а не разыгрывает ли его Стефания? Может быть, она лучше его что-то знает и пытается понять, насколько он осведомлен?

— Не исключено, — пожал плечами Эрленд.

— А этот британец все еще в Исландии? — поинтересовалась Стефания.

— Он сидит у нас за решеткой, — ответил Эрленд. — Возможно, ему известно о вашем брате и его кончине гораздо больше, чем он нам говорит.

— Вы считаете, что это он убил Гудлауга.

— Вы не слушаете новости?

— Нет.

— Он под подозрением, не более того.

— Что он за человек?

Эрленд хотел было рассказать ей об информации, переданной британской полицией, и о порнографических фильмах, найденных в номере Уопшота, но передумал. Просто повторил, что Уопшот коллекционирует пластинки и специализируется на юных солистах, проживал в отеле и общался с Гудлаугом и что полиция имела достаточно оснований посадить его под арест.

Они со Стефанией распрощались на мирной ноте, и Эрленд провожал ее взглядом, пока она шла из ресторана в вестибюль. В этот момент у него в кармане зазвонил телефон. Он нащупал его и включил. К его удивлению, это была Вальгерд.

— Можно встретиться с вами сегодня вечером? — спросила она напрямую. — Вы будете в отеле?

— Да, хорошо, — ответил Эрленд, даже не скрывая изумления в голосе. — Я полагал, что…

— Скажем, часов в восемь? В баре?

— Хорошо, — повторил Эрленд. — Договорились. А что?..