Пророчество: Пророчество. Враг моего врага. Понять пророка. Аз воздам. - Горъ Василий - Страница 188

– Ну тут простительно – инопланетник… С валютой… как не сломаться?

– Эх ты… – начала было Маша, но, наткнувшись на мой взгляд, замолкла – солдат, покрутив по сторонам головой, ленивой походкой направился в сторону просеки, убрав «пистолет» и закинув на плечо что–то вроде винтовки, прежде висевшей у него за спиной.

– Угги со мной. Вы – к Нейлону… – приказал я девчонкам и, не дожидаясь их возражений, скользнул в заросли за спиной…

Глава 36

Голон Крыса

Всю прелесть путешествия без свиты принц ощутил уже с утра. Сначала дал о себе знать жуткий голод. Потом заныли натруженные безумным бегом мышцы. А чуть позже он вдруг понял, что совершенно один! И никто не организует ему ночлег, не заплатит за ужин, не подведет коня и не покажет, куда, собственно, надо двигаться от стога сена, в котором он провел ночь. Грязно выругавшись, но не почувствовав никакого облегчения, он сполз на землю, кое–как отряхнулся, посмотрел на тяжелые тучи, затянувшие небо, и, кляня свою судьбу, побрел к дороге. Первые пару часов хватало силы воли заставлять себя бежать, но когда с небес обрушился ливень, принц сначала перешел на шаг, потом плюнул, сошел с дороги, забился под огромное дерево, кое–как защищающее его от дождя, и заплакал… Хотелось оказаться во дворце, где он не мог оказаться один, в промокшей насквозь одежде; где к его услугам были десятки слуг, бани, женщины… Потом он вспомнил Беату, и злые слезы, душившие его столько времени, мгновенно высохли – мысль о том, что она могла бы увидеть его плачущим и сломившимся, мгновенно подбросила его на ноги и вытолкнула из–под начавшей пропускать первые капли кроны…

Конь, украденный в какой–то небольшой деревеньке, оказался довольно–таки неплох. А вот езда без седла здорово сказалась на состоянии его седалища – к вечеру боль от костлявого позвоночника резво шагающего по дороге животного заставила Голона то и дело спрыгивать на дорогу и двигаться своим ходом. Впрочем, жаловаться было некому, и юноша постепенно свыкся и с этой болью…

Голод стал невыносим на четвертое утро, и коня пришлось продать. Почти за бесценок. Зато следующую ночь он провел на постоялом дворе. Правда, на сеновале, но сытым и слегка пьяным – пара кружек дешевого вина неожиданно чуть не свалила его с ног… А вот пробуждение утром чуть не ввергло его в шок – деньги, вырученные за продажу коня, исчезли, и Голон, ругаясь на чем свет стоит, дал себе клятву, что, когда он станет королем, вырежет все ворье в государстве под самый корень… Правда, воспоминание о том, что коня он тоже, как бы это сказать, позаимствовал не совсем честно, несколько диссонировало с праведным гневом, но убедить себя в том, что он был вынужден, оказалось не так уж и сложно…

Нормально поесть удалось через двое суток, уже на территории Дифеи. Красть в королевстве, известном своими драконовскими законами, он не рискнул – за попытку украсть тут отрубали руку. Зато смог договориться с хозяином постоялого двора – нарубил дров, вычистил свинарник и конюшню за ужин, завтрак и двенадцать медных монет. В общем, если не считать ободранных рук и вымазанной в навозе рубашки, которую пришлось стирать в ближайшем ручье, сделка оказалась выгодной – на эти деньги можно было неплохо поесть раза три–четыре. Если не брать вина и сладостей. И ограничиться чем попроще и посытнее. Так что до границы Дифеи и Бэрриама, от которого до берега Срединного моря осталось не так уж и далеко, он добрался, уже не умирая от голода…

Шайка Бороды Глокса била его без души – взять что–то с мальчишки с двумя медяками, в ободранной рубашке и истертых почти до дыр брюках, босиком бредущего по мокрой после дождя лесной дороге, было нечего. Убивать было лень. Поэтому, помесив его немного и не получив никакого удовольствия, двенадцать одетых во что попало мужчин бросили бездыханное тело и, мрачно оглядев пустую в столь поздний час дорогу, матерясь, вернулись к месту ночевки, где их ждал ужин. И четыре измордованные до предела женщины из захваченной несколько дней назад кареты. Под охраной оставшихся в лагере подельников.

Принц, от ярости и бессилия искусавший губы до крови, крался за гомонящими на весь лес бродягами почти на четвереньках – несмотря на поздний вечер, редколесье вряд ли могло скрыть его от внезапно повернувшегося разбойника, а попадать им в лапы снова ему что–то не особенно и хотелось. А безумное желание отомстить за унижение не давало покоя и гнало вперед. К моменту, когда идущие впереди мужики наконец добрались до своего лагеря, Голон более–менее оправился от избиения и загнал боль в отбитых внутренностях куда–то за край сознания. А следующая пара часов, которые его обидчики посвятили обильной жратве, возлияниям и насилию над еле живыми жертвами, позволила ему разработать план мести…

Украсть нож у дышащего жутким перегаром и спящего без задних ног часового оказалось проще простого. Как и перерезать ему глотку. Со следующим разбойником дело не заладилось – бьющийся в агонии здоровяк чуть не перебудил половину лагеря, и если бы не притворные сладострастные стоны разобравшейся в ситуации девушки, песенка Голона была бы спета. А так проснувшийся неподалеку мужичок обозвал жертву принца кобелем и, перевернувшись на другой бок, вскоре захрапел как ни в чем не бывало…

Минут через двадцать лагерь стал напоминать поле боя – полтора десятка окровавленных тел, разметавшихся по поляне, залитый чужой кровью Голон, без сил привалившийся к дереву, и хлопочущие около него женщины, в полной темноте старающиеся напоить и накормить своего спасителя, выглядели так потешно, что принц вдруг засмеялся в голос и не смог остановиться. Пара пощечин, которые ему отвесила самая старшая из спасенных, прервали истерику, однако облегчения не принесли – смерть так близко он видел впервые. Вернее, не совсем так – убивать, чувствуя себя в полной безопасности, ему приходилось не раз и не два. А чтобы на грани собственной смерти – еще нет. И осознание этого факта навалилось на Голона каким–то запредельным ужасом…

Впрочем, особо заострить на этом внимание не получилось – услышав, что в лагерь могут подойти еще несколько человек, отправившихся в ближайший городок продавать награбленное, принц тут же подскочил на ноги, быстренько обшарил тела в поисках подходящего оружия и денег и вскоре уже ломился сквозь молодой орешник, стараясь двигаться параллельно идущей где–то там дороге…

Глава 37

Ольгерд

Локкру было скучно. Прогулявшись по просеке, оставленной в чаще планетарным танком, и лениво постреляв в живность, мчащуюся на запах свежей крови, пролитой у корвета, он пару раз останавливался, разглядывая поверженных им зверей, а потом решил отправиться обратно. Пройдя шагах в десяти от дерева, за которым прятались мы с Угги, солдат вдруг замер, повернул голову в противоположную от нас сторону и тут же улетел метров на пять, сбитый с ног таранным ударом выскочившей из зарослей «коряги». Дальнейший бой я смотрел, еле удерживаясь от смеха, – тяжелый скафандр, естественно, оказался зверю не по зубам, но избыток злобы, массы и скорости позволил разошедшемуся зверю валять локкра по кустам, как щенку – детскую игрушку. А попытки горе–солдата что–либо сделать с обнаглевшим животным добрых минут пять заканчивались ничем – выронив и «винтовку», и «пистолет», он довольно долго не мог ничего противопоставить живому сгустку ненависти и квинтэссенции голода. Мы с Угги уже решили, что он должен вызвать помощь с корабля, но, видимо, солдат оказался уж очень самолюбив – до момента, когда он каким–то чудом в очередном полете подхватил с земли потерянный «пистолет», «коряга» вела с разгромным счетом двадцать – ноль. Оружие тут же сместило акценты: десятка полтора выстрелов, из которых в цель попали от силы пяток, заставили зверя сначала умерить пыл, а потом и замереть, уткнувшись носом в бедро валяющегося навзничь солдата, и забиться в предсмертной агонии. Отдышавшись, вояка убрал оружие, потом тяжело встал, оглянулся по сторонам и, от души врезав себя по шлему кулаком, схватился за нож, закрепленный на правом бедре…