Илоты безумия - Чергинец Николай Иванович - Страница 53

— Да что ты меня уговариваешь, капитан, я все прекрасно понимаю. Сегодня же дам согласие, а потом поживем — увидим.

— Ребятам ты рассказывал об этом?

— Нет. Я же понимаю — чем меньше людей знает, тем лучше.

— Я подожду тебя здесь. Постарайся выяснить, что за американца имеет в виду Анохин.

— Лады. Но я могу зайти к тебе в комнату…

— Не стоит. Кто знает, может, Анохин устроит за тобой слежку, а ты от него — прямо ко мне. Соображаешь? А если я здесь буду, рядом с ребятами, то никаких подозрений у них не возникнет.

— Лады, — снова повторил это странное слово Олег и поднялся. — Ну что, пошли на ужин? Пожалуй, самый раз, да и жрать охота.

Другие ребята, увлеченные разговорами, не обращали внимания на Мельникова и Понтина. Мельников поднялся и громко сказал:

— Ну что, мужики, в атаку на столовую!

Все гурьбой двинулись к столовой.

После ужина Мельников зашел в свою комнату, но вскоре присоединился к парням, которые, как обычно вечером, собрались у входа в свой барак.

В этот вечер настроение у ребят было неплохое, поэтому нашлось место и для шутки. Куренев, стараясь не допустить, чтобы Левченко, сержант с Украины, начал шутить по поводу его веснушек, сам перешел в атаку на друга.

— Лень, а Лень, а правда, что на Украине ты ел сало только в шоколаде?

— А что тут странного? — невозмутимо отвечал Левченко. — Сало — як сало.

— Лень, а Лень! — не унимался Куренев. — Лень, а хочешь расскажу анекдот про хохла?

— Давай, давай, я сегодня добрый.

— Поел хорошо, что ли?

— Ага.

— А не обидишься?

— Да ни, на таких, як ты, не обижаются.

— Ну, тогда слушай. Входит в купе молодая симпатичная дама. А там уже на диване лежит амбал, понимаешь, Лень, точь-в-точь как ты, притом хохол. Лежит без обуви, в носках, и газету читает. На даму даже не взглянул. Ну, а носки у него издают запах не очень свежий. Дамочка покрутила носиком: «Скажите, молодой человек, вы носки-то хоть меняете?» А он ей, не отрываясь от газеты: «Тильки на сало…»

Все захохотали, а Левченко только чуть-чуть улыбнулся. Он всегда старался быть сдержанным:

— Ты, Куренев, напоминаешь мне одного мужика. Тот тоже был весь в веснушках. Смотри, чтобы и с тобой такого же не случилось, как с ним.

— А что с ним случилось? — поинтересовался Куренев.

Ребята притихли, ожидая пояснений, Левченко взглянул на Куренева, затем перевел глаза на свои огромные кулаки и ответил:

— А я ему все веснушки перетасовал.

Все смеялись, а Мельников встал и, словно разминая ноги, пошел вдоль модуля. Он увидел приближавшегося Понтина.

— Ну что, Олег? Встретился?

— Да, я согласился.

— А кто американец?

— Не знаю. Анохин назвал только фамилию — Эванс.

Глава 20

Эдвард, связанный по рукам и ногам, с темной повязкой на глазах, оказался на ребристом, покрытом резиновым ковриком полу. Ошеломленный, он не сразу понял, что произошло. На нем сидели двое, и Эдвард, стараясь приподнять голову, чтобы не поранить лицо, требовал объяснить в чем дело. Правда, смятение прошло довольно скоро. До него дошло: он схвачен, и конечно террористами.

По тому, как часто стучали колеса на стыках и мелких ямах, по тряске Эдвард понял, что машина несется на большой скорости. Наконец сидевшие на нем убедились, что пленник не сопротивляется, и отпустили. Ему стало легче. Он перевел дыхание и теперь все силы тратил на то, чтобы удержать голову на расстоянии от пола, но с каждой минутой делать это становилось все труднее и труднее, мышцы шеи от постоянного напряжения уже не выдерживали, и Эдвард часто больно ударялся головой о пол.

К счастью, ехали недолго — минут пятнадцать-двадцать.

Эдвард почувствовал, как машина сбавила ход, сделала несколько поворотов и остановилась. Кто-то развязал ему ноги, и он услышал команду:

— Выходи, американец, и не трепыхайся, а то прикончу!

«Тот же голос, что и в момент захвата», — подумалось Эдварду. Его держали под руки двое, подвели к какой-то лестнице. Все тот же голос предупредил:

— Сейчас будем спускаться по ступенькам вниз.

Эдвард насчитал девять ступеней, затем после поворота — одиннадцать. Сделав несколько шагов, скорее всего по площадке, он опять начал спускаться вниз. Насчитал еще двадцать две ступени. Потом сделали несколько десятков шагов по гулкому и ровному, вероятнее всего бетонному, полу и остановились. Послышался лязг металла, и его повели дальше. По тому, что его подтолкнули вперед, понял, что прошли в какую-то дверь. Когда сняли с его глаз повязку, первое, что он увидел при свете тусклой электролампочки, — это помещение с каменными стенами, сводчатый, тоже каменный или бетонный потолок. Рядом стояли трое. Один из них обыскал Эдварда. Достал из кармана документы, деньги и о ужас! — пакет с донесениями бейрутского агента.

Эдвард совсем забыл о нем. Он покрылся холодным потом. Достаточно прочитать, что там написано, и станет ясно, кто перед ними. Эдвард даже не обратил внимания, что к нему подошел еще один мужчина и, развязав руки, подтолкнул к узким металлическим дверям. Он машинально сделал несколько шагов и оказался в другом небольшом помещении. Сзади послышался металлический лязг, и не успел Эдвард обернуться, как дверь захлопнулась. Он услышал звук запирающихся замка и засова, после чего наступила тишина.

Эдвард огляделся: комната не более пяти — шести квадратных метров. При свете лампочки, встроенной в потолок и прикрытой металлической решеткой, он увидел прикрытые грязным байковым одеялом сколоченные из грубых досок нары. Слева от нар — пластмассовое ведерко, о предназначении которого нетрудно догадаться. Еще левее, недалеко от двери, на бетонном выступе — металлический чайник и алюминиевая кружка. Дверь — некрашеная, ржавая. В центре ее на высоте полутора метров — небольшое круглое отверстие, закрытое задвижкой снаружи.

Еще раз оглядев помещение, Эдвард неожиданно горько улыбнулся: «Приехал! Как же они меня взяли? Кто они? Знают ли, кто я? — он прошел к нарам и сел. — Жестко, а сколько ночей придется лежать на них, одному Всевышнему известно».

Попытался проанализировать ситуацию, но мысли путались, перескакивали, и он, с досадой стукнув кулаком по нарам, завалился на них и тупо уставился глазами в потолок. Он был уничтожен: его, опытного разведчика, взяли как цыпленка! И еще как! Прямо с секретными материалами — самым лучшим доказательством, свидетельствующим о том, кто он!

Эдвард словно от невыносимой боли застонал.

Постепенно он успокоился, на смену возбужденности и тревоге пришла апатия. Он то ли забылся, то ли задремал.

Пришел в себя от лязга запоров. Эдвард даже не успел сесть — дверь отворилась, и в камеру вошли трое. Один, держа в руках наручники, молча кивнул, чтобы Эдвард протянул руки. Эдвард также молча вытянул вперед руки, и наручники защелкнулись на запястьях.

Второй мужчина указал рукой на дверь. Эдвард направился к выходу.

Теперь он шел по коридору и по звуку шагов, количеству ступеней понял, что идет по уже знакомому маршруту.

На улице было темно, но Эдвард определил, что его вывели в большой двор, обнесенный высоким каменным забором.

Его провели вдоль здания, потом зашли в просторный, залитый ярким электрическим светом холл и остановились у глухой деревянной двери. Один из сопровождающих приоткрыл ее и что-то спросил. Ответа Эдвард не слышал, но дверь открылась, и он оказался в большом кабинете. Окна зашторены. Освещение — яркое. Напротив входа, чуть левее, у окна — большой двухтумбовый стол, за ним в мягком кресле — одетый в темный костюм с галстуком мужчина. Ему — около пятидесяти. Круглое, полное лицо, большой мясистый нос, глаза неопределенного цвета, смотрят беспристрастно, хотя тщательно скрываемое любопытство Эдвард в них угадал.

Эдвард хорошо знал пушту, немного арабский, но хозяин кабинета заговорил с ним на чистом английском языке:

— Я не стану вас приветствовать здесь, потому что вы попали к нам не по своей воле и, значит, радости или хотя бы удовлетворения, естественно, не испытываете. Поэтому начну с того, что приглашу вас присаживаться.