Мост длиной в любовь - Вулф Энн - Страница 27

Как вышло, что его лицо оказалось возле моего, я до сих пор не помню. Не помню я и того, кто первый позволил себе коснуться губами губ другого. Но я отчетливо помню, как мои горячие от желания и болезненного жара губы коснулись его губ, не менее горячих и страстных.

Грэм уже не казался мне холодной и неприступной скалой — он был жарким, как раскаленный от солнца песок, порывистым, как ветер, и бесконечно желанным.

Мои руки обвились вокруг его шеи, а пальцы запутались в густых волосах. От Грэма пахло соснами и медом — я вдыхала его запах и задыхалась от счастья. Его руки путешествовали по моей спине, и я чувствовала такую сладкую слабость, что каждая клеточка моего тела плавилась, как воск под лучами палящего солнца. Грэм был настойчивым и нежным, сильным и ласковым, внимательным и небрежным одновременно. Моя голова кружилась, но не потому, что я была больна, — это карусель любви подхватила меня и понесла на бешеной скорости.

Да, в тот миг я поняла, что люблю Грэма Фэрроуза. Люблю с такой неистовой, бешеной силой, что мое сердце слишком мало, чтобы вместить в себя это огромное чувство. Люблю и не чувствую никакой Вины, потому что любовь всегда права.

Наконец Грэм оторвался от моих губ и позволил мне перевести дыхание. Как назло, меня разобрал страшный кашель, и я ничего не могла сказать своему любимому доктору в течение нескольких минут.

Когда я наконец откашлялась, Грэм протянул мне кружку с горячим морсом. Я сделала несколько глотков, а потом осмелилась поднять свой взгляд на мужчину, с которым только что так жарко целовалась.

— Плохой из меня доктор, — покачал он головой. — Мало того что я целуюсь со своей пациенткой, так еще и не могу облегчить ее страдания.

— По-моему, это было удивительно эффективное лекарство, — осмелилась я возразить своим сиплым голоском. — Мне стало гораздо лучше.

На лице Грэма забрезжила ласковая улыбка. Он улыбался так редко, что я почувствовала облегчение: у меня оставались сомнения в том, что этот поцелуй с его стороны не был короткой вспышкой влечения.

— Как ты, Ди? — спросил он.

Голос у него всегда был глухим и чуть хрипловатым, но в тот момент хрипотца усилилась. Едва ли я смогла бы заразить своего доктора простудой после одного-единственного поцелуя, поэтому вполне логично было предположить, что голос Грэма хрипел от волнения. Да, это меня тоже обрадовало. Теперь меня радовало все в поведении моего доктора, что имело хотя бы какое-то отношение к моей скромной персоне.

— Ты о чем? О моей простуде или о чем-то другом? — шутливо поинтересовалась я, усаживаясь на кровати.

Было видно, что он колеблется. С одной стороны, ему хотелось приказать мне: «А ну-ка, ложитесь, мисс Притчард!». С другой — ему хотелось быть со мной мягким и говорить вовсе не о моей болезни. Я же, шальная, сумасшедшая от счастья, нагло пользовалась своим новым положением и забавлялась над своим доктором, которого влюбленность сделала таким милым и нелепым.

— Я обо всем. — Грэм потянулся к моей руке, теребившей одеяло, и сжал ее в своей. — Мне важно все, что с тобой связано. И, конечно, важно знать, что ты ко мне чувствуешь.

— Какой же вы недогадливый, господин доктор, — игриво покачала я головой. — Неужели вы до сих пор ничего не поняли?

— Ди, мне не до шуток, — укоризненно посмотрел он на меня. — Для меня все это очень серьезно. Надеюсь, и для тебя тоже.

Если бы он знал, какую радость я испытала, услышав эти слова!

— Для меня тоже, Грэм, — ответила я. — Мне казалось, ты мог заметить это и раньше.

— Раньше я замечал только то, что ты прекрасно чувствуешь себя в компании мистера Стархейма, — не очень-то ласково покосился на меня Грэм. — И мне казалось…

— Напрасно казалось, — перебила я своего ревнивого доктора. — Да, мне нравится Клеманс. И он чем-то напоминает мне Дика Хантона, того мужчину, о котором я говорила, но это уже в прошлом. Нас с Клемом связывает лишь дружба.

— Ты уверена, что он тоже относится к тебе как к другу? — не унимался Грэм.

— Вообще-то мы с ним поговорили об этом. И пришли к выводу, что нам обоим не нужно переходить черту.

— Черту? — многозначительно посмотрел на меня Грэм, ожидая продолжения.

Я нервно поерзала на своей кровати и даже почувствовала, что меня снова бросает в жар.

— Я имею в виду ту черту, которая отделяет дружеские отношения от отношений более близких.

— Более близких?

Выразительный взгляд и многозначительный вид Грэма окончательно меня смутили. Я уже не знала, как объяснить ему эту, на мой взгляд, очевидную вещь.

— Грэм, меня не влечет к Клемансу, если ты об этом, — не выдержала я. — Мне нужен совершенно другой человек. И этого человека я полюбила всем сердцем.

— А ты уверена, что полюбила? Что твои чувства не страсть, не влечение, не попытка забыться?

— Да, Грэм, я уверена, — кивнула я и, опустив глаза, добавила: — Надеюсь, этот человек тоже уверен в своих чувствах.

— Этот человек, — немного помолчав, начал Грэм, — долго сомневался в себе. Он слишком тщательно все взвешивал, он колебался. Его уже предавали, и он обжегся однажды больно и сильно. И в тот момент, когда он предавался отчаянию, ему пришлось выдержать еще одно испытание. А он его не выдержал. И боялся не выдержать снова.

— Ты говоришь загадками, Грэм, — тревожно посмотрела я на него. — Я не могу тебя понять. Хотя очень хочу этого.

— Ты права, Ди, — мрачно кивнул Грэм. — Ты была права в том, что не рассказывала о своем чувстве, пока оно сжигало тебя изнутри. Мне тоже нужно успокоиться, и тогда я смогу рассказать. Ведь за мной тоже много лет тащится этот длинный плащ вины. А мне так хочется его снять…

— Ты сможешь, я уверена, — горячо прошептала я и уткнулась лицом в его плечо. — О этот запах сосен и меда! Я была уверена, вдвоем мы сможем со всем справиться, все пережить. Лишь бы Грэм был рядом всегда. Лишь бы никуда не уходил, не оставлял меня.

Только голова моя стала совсем тяжелой, а жар раскалил тело так, словно я сидела на солнцепеке. Мне стало дурно, а дальше… Дальше я провалилась в какое-то забытье, но до меня по-прежнему доносился запах сосен и меда…

10

Признаюсь, в детстве я любила болеть. Родные относились ко мне с особенным теплом. Строгая мама становилась мягче и кормила из ложечки теплым мороженым, напоминавшим вкусный крем для торта. Заботливая бабушка пекла мои любимые пирожки с ежевичным вареньем и варила горячий шоколад. По дому витал запах анисовой микстуры и маминых духов, которыми мне разрешали пользоваться лишь тогда, когда я болела.

Повзрослев, я переехала в маленькую квартирку, принадлежавшую когда-то бабушке, и болеть стало куда менее приятно. В аптеку приходилось бегать самой, а врача я вызывала лишь тогда, когда мне было совсем плохо. Никто не пек любимых пирожков, не кормил мороженым из ложечки, не позволял пользоваться любимыми духами. Болезнь в одиночестве — самое тягостное, что только может случиться с человеком.

В этот раз я болела совершенно иначе. Я впала в какую-то глубокую дремоту и не могла открыть глаза даже тогда, когда слышала голоса вокруг себя. Меня то сотрясал озноб, то бросало в жар. Я чувствовала, как чьи-то заботливые руки переворачивают меня, меняют постельное белье, укрывают теплым одеялом. Мне давали какие-то лекарства, и я, вдыхая вовсе не запах микстуры, а знакомый аромат сосен и меда, хотела прошептать «Грэм», но не могла.

Мне снились какие-то сны, мерещились хорошо знакомые лица, грезилось, что я нахожусь вовсе не в комнате, а на залитом утреннем солнцем росистом лугу. Я плавала в море, где добродушный змей с именем, которое когда-то называла Грейс, катал меня на своей спине. Я видела, как добрый великан строит мост, а его возлюбленная машет ему с другого берега зеленым платком.

Сны были обрывочными, но яркими и очень красивыми. И все-таки мне страшно хотелось проснуться, чтобы увидеть любимое лицо человека, который — я знала, я чувствовала — все это время был со мной рядом.