Фан-клуб - Уоллес Ирвин - Страница 70

Его пальцы вцепились в ее лодыжки, он стремился освободиться. Покраснев, он старался развести их в стороны. Он не был силен, а ее ноги, укрепленные многолетними танцевальными упражнениями, могли бы противостоять его усилиям, но у нее не осталось ни капли сил. Он высвободился и встал рядом с ней на колени.

Его выпученные глаза вновь устремились на розовые складки ее губ.

Внезапно она увидела нечто странное. Это было бы смешно, поистине весело, в любое другое время и при других обстоятельствах. Но сейчас это вызывало отвращение и тревогу.

Мышь выскочила из синих шорт.

— Я ничего не могу с собой поделать, мисс Филдс, — ныл он. — Я не могу взять себя в руки.

Не веря своим ушам, она была слишком поражена, чтобы двигаться.

Он упал между ее бедер и начал тыкаться в нее; найдя наконец отверстие, стал бешено толкать, пока не вошел. Теперь он тыкался везде внутри нее, совал и совал, рыдая, как ребенок.

Опомнившись, она попыталась стряхнуть его, будучи уверенной, что его легко отцепить. Однако он обхватил ее руками, уцепившись не на жизнь, а на смерть, и остался вклинившимся в ее тело.

Она обрушила на него град обвинений, надеясь пристыдить его и заставить отступить.

— Ты короткочленный старый ублюдок, — вопила она, — ты не лучше других… ты хуже… оскверняя меня этим подобием хрена…

Но все было без толку.

Ее не было слышно за его безумным бормотанием, в то время как он продолжал, как кролик, со стоном бормоча извинения, толкать и толкать.

Наконец ее затошнило оттого, что она была вынуждена поддаться этому жалкому дегенерату, она прекратила оскорбления и попытки его сбросить.

Да это уже и не имело значения: она видела, что освободится от него в течение ближайших нескольких секунд.

Его глаза почти стекленели. Рот издавал звуки наподобие засорившейся флейты. Вялые мышцы шеи напряглись. Он взвизгнул, отпустил ее, двинулся вверх и назад и из нее, как пилот на катапультируемом кресле.

На ощупь найдя свои очки, он стал отползать.

Равнодушно лягнув ногой, она попала ему по ребрам. Покачнувшись, он потерял равновесие и свалился на пол, одной рукой придерживая драгоценные очки.

Через мгновение он медленно поднялся, постаравшись надеть очки с некоторым подобием достоинства.

Она смотрела на него с отвращением. Его вялая макаронина все еще болталась поверх его шорт. В замешательстве он спрятал ее.

Если он и испытывал какой-то стыд, то его удовлетворенная улыбка никоим образом не говорила об этом.

Он осторожно приблизился к ней снова.

— Если вы не возражаете, — сказал он с оттенком скромности и натянул блузку ей на грудь, затем чопорно сдвинул вместе полы ее юбки. — Могу… могу ли я что-нибудь для вас сделать?

— Ты можешь унести отсюда свою задницу, — в ярости ответила она.

— Богом клянусь, мисс Филдс, я не собирался этого делать. Я просто не смог справиться со своими эмоциями. Такого никогда раньше не случалось. В какой-то мере — я знаю, что вы так не думаете, — в какой-то мере это дань восхищению вами. Мне бы хотелось, чтобы вы нашли в своем сердце возможность принять мою благодарность.

— Я бы сказала тебе, добро пожаловать тогда, когда судья вынесет тебе приговор о пожизненном заключении или приговорит к удушению в газовой камере, ты, маленькая крыса.

Он отступил назад, моргая глазами за стеклами очков, повернулся, пробежал по комнате и исчез за дверью.

Адам Мэлон спустился со своих заоблачных высот достаточно низко, для того чтобы припомнить, куда уходил Бруннер и как долго он там пробыл. Более десяти минут, что настораживало.

Открыв кока-колу, Мэлон пил ее, чтобы немного остыть, когда до него дошло, что Бруннер тихо вошел в комнату.

Молча они смотрели друг на друга.

Бруннер, казалось, был смущен. Ему, похоже, было что сказать, но по какой-то причине не хотелось этого делать.

Он наблюдал за тем, как Мэлон пьет кока-колу, как будто бы это действие поглотило все его внимание, и смотрел, как Мэлон ставит банку на столик.

— Ничего, если я глотну? — спросил Бруннер.

— Валяй.

Бруннер взял банку, отпил из нее и поставил обратно на кофейный столик.

Мэлон продолжал пристально смотреть на него. Он не станет задавать главный вопрос. Он оставит это дело Бруннеру.

Бруннер вздохнул. Немного успокоившись, он стоял, углубившись в себя. Мэлону этот пожилой человек показался изменившимся. Перемена была неуловимой, но очевидной для любого, кто знал его раньше. Бруннер определенно подвергся какому-то виду мистической трансформации. Он, казалось, и самого себя не помнил.

Бруннер прочистил горло.

— Полагаю, тебе хотелось бы знать, что я там делал, Адам?

— Я не вправе интересоваться. Это твое дело.

Бруннер кивнул.

— Да. Ну… — Мгновение он колебался, затем выпалил, — я это сделал, Адам. Я извиняюсь, я действительно извиняюсь. — Из него полились дальнейшие слова признания. — Я не намеревался этого делать, Адам. Честно, я не собирался. Я знал, что то, что сделали другие, это неправильно. Но я вошел туда, и… увидев ее… — На мгновение уйдя в свои мысли, он докончил, — я… я никогда не видел никого такого, как она, без… без всякой одежды…

— Без одежды?

— Я имею в виду, что одежда на ней была, но все было видно, и я раньше никогда не видел тела такой известной женщины, как она. Она была такая… — он не смог найти нужного слова. — Она просто тянула меня к себе как магнит. Я собирался только взглянуть на нее, только взглянуть, это не идет ни в какое сравнение с тем, что сделали другие. Но что-то меня заставило — Я не владел собой, как будто бы это был не я, Лео Бруннер, а какой-то другой человек, который взял и сделал это.

Адам Мэлон сидел неподвижно. Выражение его лица было бесстрастным.

— Ты имеешь в виду, что ты изнасиловал ее, Лео?

Бруннер безучастно смотрел на него.

— Изнасиловал — нет, это не было похоже на насилие. Я имею в виду, это не было похоже на ужасное преступление.

— Что же это тогда? Ты потерял меня, Лео.

Бруннер заговорил неуверенно, как бы объясняясь перед самим собой:

— Это было похоже… как будто бы всю мою предыдущую жизнь я был лишен чудесных вещей, которыми наслаждаются другие, и у меня впервые появилась возможность узнать, чем более удачливые люди наслаждаются все время и считают это само собой разумеющимся. Как мне объяснить тебе это, Адам, чтобы ты понял?..

— В этом нет необходимости, Лео.

— Думаю, это был шанс сделать какое-то капиталовложение, которое будет давать мне годовой доход, достаточный для того, чтобы я жил на него всю оставшуюся жизнь, все тоскливые годы старости, и этим доходом, по выражению Кайла, будет воспоминание о чем-то особенном, которого в противном случае я был бы лишен. — Он покачал головой. — Может, я слишком это интеллектуализирую и рационализирую. Может быть, это было редчайшим мгновением моей жизни, когда я отреагировал инстинктивно, поддавшись эмоциям, с которыми не смог справиться. Я отбросил весь мусор цивилизации. Я стал животным, как другие. Все, что я могу сказать — это что я не смог совладать с собой.

Он помолчал, подыскивая более подходящее объяснение.

— Я вижу только одно, правда слабое, оправдание моего поведения. Я совершил насилие не над таким человеком, который будет шокирован и перепуган всю свою дальнейшую жизнь. Я имею в виду не только то, что над ней уже совершили насилие Кайл и Говард. Я имею в виду также, что мы знаем о ее пестром прошлом. Ее слава и богатство строились на обещании сексуальности. Несомненно, она имела интимные отношения со множеством мужчин. Поэтому я почувствовал — ну, а этопроизошло после того, как я это почувствовал, — что мои собственные действия с ней будут просто еще одним, повседневным событием, но для меня это было чем-то новым, чем-то вроде достижения.

Он подождал ответа, но, поскольку Мэлон молчал, Бруннер заговорил снова:

— Я надеюсь, что ты сможешь хоть как-то это понять, Адам. Надеюсь, ты во мне не разуверился. Не хотелось бы, чтобы это помешало нашей дружбе. Если ты думаешь, что я вел себя не лучше других, что я в твоих глазах такой же, как другие, то извини. Я не думал, что так получится. Если ты считаешь, что я так думал, то я сочту, что я виновен не меньше других. Однако если ты сможешь оценить мои мотивы так же, как и… важность для меня этого единственного момента в моей жизни, когда я не владел собой, — ты меня простишь.