Радуга тяготения - Пинчон Томас Рагглз - Страница 219

Вероятно, это Роджер минутку грезил о потных вечерах Термидора: проигравшее Противодействие, шикарные экс-бунгари, отчасти под подозрением, но еще располагают официальным иммунитетом и коварной любовью, достойны объективного взора, куда бы ни пошли… обреченные ручные уродцы.

Они нами попользуются. Мы поможем Их легализовать, хотя Им это вообще-то ни к чему, лишний дивиденд, не более того, мило, но не критично…

О да, ведь они таки поступят. Отчего Роджер — в самый неподходящий момент, в самом неподходящем месте, здесь, в лоне Оппозиции, когда первая истинная любовь его жизни ерзает, желая одного: вернуться домой и получить еще сгусток Бобровой спермы, чтоб выполнить дневную норму, — посреди всего этого он вступает (ойблядь) прямиком в интересный вопросец: что хуже-то — жить Их ручным зверьком или сдохнуть? И в голову не приходило, что он спросит себя всерьез. Вопрос явился врасплох, его теперь не отогнать, Роджеру по правде придется решить, и скоро, со всей вероятностью скоро кишки скрутит ужасом. Ужасом, который мыслью не отгонишь. Придется выбрать между жизнью и смертью. Чуток подождать — это не компромисс, это решение жить на Их условиях…

Альт — призрак, зернисто-бурый, полупрозрачный, вдохом-выдохом средь прочих Голосов. Кишмя кишат динамические сдвиги. Маргинальные подвижки, сгоняя взводы нот или готовясь к переменам громкости — «паузы дыхания», как выражаются немцы, — снуют меж фраз. Может, дело в том, как играют Густав и Андре, но спустя некоторое время слушатель начинает различать паузы, а не ноты — ухо ему щекочет, как щекочет глаза, когда вглядываешься в разведкарту, пока бомбовые воронки не выворачиваются наизнанку, превращаясь в кексы, выпирающие из жестянки, а горные хребты не складываются в долины, море и суша мерцают на ртутных стыках, — вот так в квартете пляшет тишина. Вдоба-авок еще и казуне вступили!

Таково музыкальное сопровождение всему нижеследующему. Заговор против Роджера плели с дрожью и эйфорией ликования. Матрос Будин — нечаянный бонус. Перебазирование на ужин оборачивается жреческой процессией, кипящей тайными жестами и соглашеньями. Судя по меню — очень замысловатая трапеза, горы releves, poisons, entremets [400].

— Это вот uberraschungbraten— это чего? — осведомляется матрос Будин у соседки справа, Констанс Фуфл, репортерши в мешковатом хаки, грубиянки и любимицы всякого солдатика от Иводзимы до Сен-Ло.

— Что написано, то и есть, моряк, — отвечает «коммандо Конни», — «жаркое с сюрпризом» по-немецки.

— Усек, — грит Будин. Она — может, ненароком — повела глазами — должно быть, Стрелман, существует на свете рефлекс доброты (сколько видела она павших салаг с самого 42-го?), который временами — тоже за Нулем — избегает угашения… Будин устремляет взор через весь стол, не глядя на корпоративные зубы и отполированные ногти, на тяжелые пищевые приборы с монограммами, и только теперь замечает каменную яму для барбекю с двумя чугунными шампурами ручного управления. Лакеи в довоенных ливреях деловито укладывают слоями бумажки (в основном — старые директивы ВЕГСЭВ), растопку, четвертованные сосновые поленья и уголь — роскошные иссиня-черные куски размером с кулак, это из-за таких раньше тела усыпали берега каналов, прежде, еще при Инфляции, когда это считалось до смерти дорогим удовольствием, ты только представь… На кромке ямы (Юстиц примеривается поджечь тонкую свечку, Гретхен изящно приправляет топливо армейским ксилолом с верфей) матрос Будин наблюдает голову Роджера: две или три пары рук держат ее кверх тормашками, губы оторваны, широкие десны уже белеют, как черепушка, а одна служаночка в классическом атласе-с-кружевами, проказливая молоденькая служанка, так бы и мучил, американской пастой чистит Роджеру зубы, старательно соскребает никотиновые пятна и зубной камень. Роджер глядит с такой болью, с такой мольбой…Кругом шушукаются гости.

— Как оригинально, Штефан даже голову барашка не забыл!

— Ну нет, я-тожду не дождусь в другойорган зубы запустить… — смешочки, сопение, и что же это за узкие синие штаны, совсем драные… что это заляпывает пиджак, что краснеет на шампуре, покрывается жирной глазурью, вращается, чье лицо вот-вот обернется, да это же…

— Нету кетчупа, кетчупа нету, — косматый синий пиджак в волнении рокирует графинчики и подносы, — по-моему, тут нету… Родж,что это за дыра, — орет он наискось, минуя семь вражеских лиц, — эй, браток, ты там кетчупане видал?

Кетчуп — кодовое слово, ладно…

— Странно, — отвечает Роджер, который ясно видел возле ямы то же самое, — я как раз тебяхотел спросить!

Они по-дурацки лыбятся друг другу. Отметим для протокола, что ауры их зелены. Ей-богу. С самой зимы 42-го, с того конвоя в шторме на Северной Атлантике — по всей палубе катаются случайные тонны разбежавшихся 5-дюймовых снарядов, справа и слева немецкая волчья стая незримо топит другие суда, на Боевых Постах в орудийной башне 51 слушаешь, как Папик Год травит анекдоты о крушениях, по правде смешные, весь расчет истерически хватается за животы, ловит ртом воздух, — с тех самых пор не случалось, чтоб матроса Будина так перло пред неотвратимым ликом смерти.

— Ничего себе стол накрыли, а? — кричит он. — Приличная жратва! — Разговоры почти затихли. Оборачиваются вежливо любопытные лица. В яме всплескивает огонь. Это вам не «чувствительное пламя» — а то распознало бы, что поблизости обретается бригадир Мудинг. Благодаря любезности Кэрролла Эвентира он вступил в Противодействие. Любезности, ага. Сеансы с Мудингом не выносимее прежних Еженедельных Брифингов в «Белом явлении». Мудинг теперь забалтывает пуще, чем при жизни. Участники уже канючат: «Мы когда-нибудьот него избавимся?» Но через Мудингово пристрастие к кулинарным розыгрышам и была разработана нижеследующая тошнотворная стратагема.

— Ой, ну я не знаю, — Роджер старательно небрежен, — я что-то не вижу сопливого супав меню…

— Да, я бы тоже не отказался от прыщавого пудинга.Найдется у них, как думаешь?

— Нет, но, может, есть слизистое суфле! — кричит Роджер. — С… менструальным мармеладом!

— Ну, я-то нацелился на хорошие такие стейки со смегмой! — сообщает Будин. — Или, может, тефтели из тромбов?

— Ну знаете, — бормочет неподалеку голос, в смысле половой принадлежности неопределимый.

— Мы сочиним разблюдовку получше, — Роджер размахивает меню. — Начнем с абортивных аперитивов и, может, маленьких таких симпатич-неньких струпных сэндвичей— коросту, ясное дело, обрежем… и-или козявочных канапе! М-м-м, да, молофейным майонезом намажем? А сверху сочный кусочек семенной сосиски…

— Ой, до меня дошло, — грит коммандо Конни. — Надо чтоб была аллите рация. Например… эм… пельмени с последом?

— Мы набрасываем первые блюда, детка, — грит невозмутимый матрос Будин, — так что я предлагаю кишечное консоме или, скажем, блевотный бульон.

— Рвотный рассольник, — грит Конни.

— Вот именно.

— Стрептококковый салат, — продолжает Роджер, — с живенькими красненькими квадратиками ветчины из выкидыша и перхотной приправой.

Кто-то воспитанно давится, а региональный управляющий по продажам «ИХТ» в спешке выбегает, фонтанируя длинной дугой комковатой бежевой рвоты, которая брызжет на паркет. Салфетки прикрывают лица вдоль всего стола. Приборы отложены, серебро звякает по белым полям, вновь эта озадаченная нерешительность, та же, что в конторе Клайва Мохлуна…

А мы продолжаем — бздливый борщ (умело помещенные в него пузырьки анального газа медленно всплывают в густой свекольной вязкости, мняммм), бактериозные блины, венерические вареники в слюнном соусе…

Казу умолкает.

— Волдырные вафли! — кричит Густав.

— Отечные оладьи с сальмонеллезным сиропом, — прибавляет Андре Омнопон; Густав играет дальше, а Внешние Голоса между тем в растерянности заткнулись.