Радуга тяготения - Пинчон Томас Рагглз - Страница 179

После пожара у Пфляумбаума силовые линии между Елейном и его немецкими коллегами пришлось переналаживать. Тянулось это несколько лет. В Депрессию Елейн очутился в Сент-Луисе — беседовал с неким Альфонсо Трейси, гарвардский выпуск 1906-го, Сент-Луисский Загородный клуб, по-крупному интересуется нефтехимией, миссис Трейси носится то в дом, то из дому с ярдажом и охапками цветов, готовится к ежегодному Балу Покро-венного Пророка, сам же Трейси озабочен явлением из Чикаго неких личностей в кричащих полосатых костюмах, двуцветных штиблетах и лихо заломленных федорах, — все они тараторят с акцентом, как у «томпсонов».

— Ох как же мне нужен хороший электронщик, — стонал Трейси. — Ну что сделаешь с этими макаронниками? Вся партия бракованная, а назад они ее брать не желают. Шаг в сторону — они ж меня прикончат. Изнасилуют Мэйбл, съездят в Принстон как-нибудь темной ночью и-и кастрируютмоего парнишку!Знаете, Лайл, что я думаю? Это заговор!

Вендетты, перчатки с драгоценностями, тонкие яды просачиваются в эту благовоспитанную гостиную с портретом Герберта Гувера на фортепиано, розовыми тонами вазы от «Нейман-Маркуса», баухаусной мебелью, похожей на алебастровые глыбы городского макета (так и ожидаешь, что миниатюрные поезда типоразмера «полунуль» зажужжат из-под кушетки и покатятся цистерны с рефрижераторами по низинам пепельного ковра…). Вытянутое лицо Альфонсо Трейси, с бороздами по сторонам носа и вокруг линии усов, осунувшееся от забот, тридцать лет уже не улыбался по-настоящему («Меня даже Лорел и Харди больше не берут!»), угрюм от страха в просторном кресле. Ну как он мог не тронуть Лайла Елейна?

— Как раз такой и есть, — грит он, сострадательно касаясь локтя Трейси. Всегда неплохо под рукой иметь инженера. Этот некогда разрабатывал какие-то супер-пупер-устройства электронной слежки для только оперявшегося ФБР по контракту, которого Институт Елейна несколько лет назад добился и часть перевел субподрядчику — «Сименсу» в Германии. — Завтра же посажу его на «Серебряную Вспышку». Не вопрос, Ал.

— Поедемте-ка посмотрим, — вздыхает Трейси. Они прыгают в «паккард» и выезжают в зеленый речной городишко Губогармон, Миссури, представляющий собой железнодорожную станцию, дубильную фабрику, пару-другую каркасных домов, а над всеми окрестностями возвышается гигантский Масонский зал — ни единого окна в массивном монолите.

После муторной белиберды на входе Елейна наконец впускают и ведут через бархатные бильярдные, замысловатые, полированные игорные притоны, хромированные бары, мягкие спальни, все дальше, к обширному складскому отделу где-то на задах, забитому по десять в высоту пинбольными автоматами — Елейн столько вообще за всю жизньне видал в одном месте: «Ничего себе», «Большие Шлемы», «Чемпионаты», «Счастливчики Линди» — насколько хватает глаз.

— И все до единого разъебаны, — грит меланхоличный Трейси. — Вот поглядите. — Перед ними «Фоли-Бержер»: по всему корпусу отплясывают канкан красотки в четыре краски, нули совпадают с глазами, сосками и пёздами, такая смачная игра, чуточку враждебна к дамам, но весело же! — Никель есть? — Чунгг,фигак летит шарик, чуть промахнувшись мимо крупного очка, хмм похоже тут у нас встроенная кривизна анннгггхксшибает мигалку, которая стоит 1000, но на табло высвечивается лишь 50… — Вот видите? — вопит Трейси, когда шарик камнем падает на дно, ничтожный шанс зацепить его флиппером дзынъфлиппер флипает в другую блядь сторону,и на табло зажигается КРЕН.

— Крен? — Елейн чешет в затылке. — Но вы даже не…

— Они всетакие, — у Трейси от досады аж слезы из глаз. — Сами попробуйте.

Второй шарик еще и выкатиться не успевает, а у Елейна еще один КРЕН, хотя по бортам автомат не лупили — даже по-французски. Третьему шарику удается как-то застрятьу соленоида и (на попопомощь, верещит он пронзительным от боли голоском, ой-й меня шибает током...) дзыньдзыньдзынь, звонки, и скачут цифры на табло, 400 000, 675 000 бздыньмиллион! лучший счет «Фоли-Бержер» в истории и растет дальше, несчастная сферическая душа бьется о соленоид клонически, ужас (да, они вполне разумны, эти существа с астероида Кацпиэль, что с оченьочень эллиптической орбитой, — то есть прошел у Земли всего раз и давно, почти вернулся на сумеречный Край, и никто не знает, где Кацпиэль теперь и когда вернется — если вернется. Все тот же знакомый раздел между дорогой назад и одномоментным появлением. Если Кацпиэлю достало энергии навсегда покинуть гравитационное поле солнца, значит, он обрек этих добрых круглых существ на вечное изгнание — никак и никогда им уже не собраться дома, суждено им вечно рядиться в шарикоподшипники, в стальные шарики в тысячных толпах стеклянных — познать великолепные большие пальцы Кеокука и Пьюаллепа, Устричной бухты, Инглвуда — Дэнни Д’Алессандро и Элмера Фергюсона, Мелкого Бреннана и Хряста Уомэка… где они теперь? а вы как думаете? всех призвали, кого-то убили на Иводзиме, кто-то загнулся от гангрены в снегу в лесу Ардена, а их большие пальцы на первом же смотре с оружием на НВП осолдатчены, загнаны поглубже в детство, когда мизинец соскальзывает кулачково с рукоятки взведения «М-1», большой налегает на подаватель, который еще в глубине казенника, затвор шшшОК! дрябает по большому пальцу уй бля больно же и прощай, еще один непобедимый и легендарный большой палец, навсегда отчалил обратно в летнюю пыль, к мешочкам похмыкивающего стекла, большелапым бассет-хаундам, к запаху стальных горок, нагретых солнцем на детских площадках), ну в общем вот они, канканёрки эти, менады «Фоли-Бержер», готовы накинуться, в широченных напомаженных ухмылках таятся сверкающие секачи, из динамиков, что подразумеваются конструкцией этого аппарата, шпарит какой-то Оффенбахов галоп, длинные ноги в подвязках взбрасываются над муками этого сферического горемыки в перманентной самоволке, все его сотоварищи в желобе подрагивают от сочувствия и любви, сопереживают его боли, однако беспомощны, инертны без пружины, без руки ловчилы, без гидравлических проблем пьянчуги, вакуумных часов серой кепки и пустой коробки с обедом — все это им нужно, дабы чертить свои схемы вниз по высящимся виткам, глубоким лузам с их посулами отдыха, кои лишь опять выпнут тебя наружу, чтоб завихлял, вечно на милости тяготенья, время от времени отыскивая инфинитезимально мелкие дорожки иных пробежек, великих (двенадцать героических минут в Вирджиния-Бич, Флорида, Четвертого июля 1927 года, пьяный моряк, чье судно затонуло в заливе Лейте… отщелкнул от табло, твой первый трехмерный улет — всегда лучший, а когда приземлился, все изменилось, и всякий раз, как пролетал мимо той микровмятинки, что оставил при падении, на тебя накатывало… протрезвев, немногие, заглянув в сердце соленоиду, видели магнитного змея и энергию во всей наготе, хватало, чтоб измениться, от корчащихся силовых линий принести с собою в эту бездну близость к власти, к глазурованным пустошам души, что навеки их развела, — гляньте на портрет Майкла Фарадея в лондонской галерее «Тейт», вот Галоп Муссор-Маффик однажды сходил и глянул, тщась убить безбабый и унылый денек, и впоследствии недоумевал, как могут людские глаза пламенеть столь зловеще, столь просвещенно средь залов трепета и незримого…) но вот голоса кокеток — свидетельниц убийства визглеют, в них режется острая кромка, музыка меняет тональность, ползет выше и выше, попки в рюшечках бьются друг о друга все лютее, юбки с каждым разом вздымаются красней и выше, покрывая все больше поля, до крови клубясь, до печного финала, и как же наш Малыш Кацпиэль станет отсюда выбираться?

Ну ты подумай — едва мрак сгустился окончательно, Провидение устраивает замыкание — статататах!свет гаснет, остается лишь тусклеющее красное зарево на бритых щеках и подбородках двух игроков, что съежились пред опустошительным танцем-манданцем, соленоид шугается и умолкает, хромированный шарик же, освободившись, катится, травмированный, обратно к утешенью дружества.