…животные, которых Декарт считал простыми автоматами… — «Если бы существовали такие машины, которые имели бы органы и внешний вид обезьяны или какого-нибудь другого неразумного животного, то у нас не было бы никакого средства узнать, что они не той же природы, как и эти животные» («Рассуждение о методе», ч. 5; пер. Г. Слюсарева).

Джон Эллиотсон(1791–1868) — английский врач, френолог и месмерист.

…в Незер-Стоуи Кольриджу виделись дворцы и красавицы, пока его не разбудил человек из Порлока. — Не вполне так. Согласно вступлению к поэме «Кубла Хан, или Видение во сне» (1797), Сэмюель Кольридж (1772–1834) уснул под действием опиума, как раз когда читал о дворце помянутого хана (более известного под именем Хубилай). Во сне ему явилась поэма, и «человек из Порлока» (выражение это стало в английском языке крылатым как синоним надоеды, являющегося не вовремя) прервал ее записывание; час спустя, когда гость удалился, Кольридж уже не помнил ни одной строки.

Путешествие юного лорда Байрона в Албанию, описанное в «Паломничестве Чайлъд-Гаролъда»… — Байрон посетил Албанию в 1809 г.

Прекрасна ты, страна хребтов, пещер,

Страна людей, как скалы, непокорных [81],

Где крест поник, унижен калугер [82]

И полумесяц на дорогах горных

Горит над лаврами средь кипарисов черных.

Минуя Пинд, и воды Ахерузы,

И главный город, он туда идет,

Где Произвол надел на Вольность узы,

Где лютый вождь Албанию гнетет [83],

Поработив запуганный народ.

Где лишь порой, неукротимо дики,

Отряды горцев с каменных высот

Свергаются, грозя дворцовой клике,

И только золото спасает честь владыки [84].

Не портят вида разные строенья.

Янину скрыла ближних гор стена,

Лишь там и здесь убогие селенья,

Кой-где маячит хижина одна,

А вон поляна горная видна,

Пасутся козы, пастушок на круче.

Простых забот вся жизнь его полна:

Мечтает, спит, глядит, откуда тучи,

Или в пещере ждет, чтоб минул дождь ревучий.

Эпир прошли мы. Насмотревшись гор,

Любуешься долинами устало.

В такой нарядный, праздничный убор

Нигде весна земли не одевала.

Но даже здесь красот смиренных мало.

Вот шумно льется речка с крутизны,

Над нею лес колеблет опахала,

И тени пляшут в ней, раздроблены,

Иль тихо спят в лучах торжественной луны.

За Томерит зашло светило дня,

Лаос несется с бешеным напором [85],

Ложится тьма, последний луч тесня,

И, берегом сходя по крутогорам,

Чайльд видит вдруг: подобно метеорам,

Сверкают минареты за стеной.

То Тепелена, людная, как форум,

И говор, шум прислуги крепостной,

И звон оружия доносит бриз ночной.

Минуя башню, где гарем священный,

Из-под массивной арки у ворот

Он видит дом владыки Тепелены

И перед ним толпящийся народ.

Тиран в безумной роскоши живет:

Снаружи крепость, а внутри палаты.

И во дворе — разноплеменный сброд:

Рабы и гости, евнухи, солдаты,

И даже, среди них, «сантоны» — те, кто святы.

Вдоль стен, по кругу, сотни три коней,

На каждом, под седлом, чепрак узорный.

На галереях множество людей,

И то ли вестовой или дозорный,

Какой-нибудь татарин в шапке черной

Вдруг на коня — и скачет из ворот.

Смешались турок, грек, албанец горный,

Приезжие с неведомых широт,

А барабан меж тем ночную зорю бьет.

Вот шкипетар, он в юбке, дикий взор,

Его ружье с насечкою богатой,

Чалма, на платье золотой узор.

Вот македонец — красный шарф трикраты

Вкруг пояса обмотан. Вот в косматой

Папахе, с тяжкой саблею, дели,

Грек, черный раб иль турок бородатый —

Он соплеменник самого Али.

Он не ответит вам. Он — власть, он — соль земли.

Те бродят, те полулежат, как гости,

Следя за пестрой сменою картин.

Там спорят, курят, там играют в кости.

Тут молится Ислама важный сын.

Албанец горд, идет, как властелин.

Ораторствует грек, видавший много.

Чу! С минарета кличет муэдзин.

Напоминая правоверным строго:

«Молитесь, Бог один! Нет Бога, кроме Бога!»

Как раз подходит рамазан, их пост.

День летний бесконечен, но терпенье!

Чуть смеркнется, с явленьем первых звезд,

Берет Веселье в руки управленье.

Еда — навалом, блюда — объеденье!

Кто с галереи в залу не уйдет?

Теперь из комнат крики, хохот, пенье,

Снуют рабы и слуги взад-вперед,

И каждый что-нибудь приносит иль берет.

Но женщин нет: пиры — мужское дело.

А ей — гарем, надзор за нею строг.

Пусть одному принадлежит всецело.

Для клетки создал мусульманку Бог!

Едва ступить ей можно за порог.

Ласкает муж, да год за годом дети,

И вот вам счастья женского залог!

Рожать, кормить — что лучше есть на свете?

А низменных страстей им незнакомы сети.

В обширной зале, где фонтан звенит,

Где стены белым мрамором покрыты,

Где все к усладам чувственным манит,

Живет Али, разбойник именитый.

Нет от его жестокости защиты.

Но старчески почтенные черты

Так дружелюбно-мягки, так открыты,

Полны такой сердечной доброты,

Что черных дел за ним не заподозришь ты.

Кому, когда седая борода

Мешала быть, как юноша, влюбленным?

Мы любим, невзирая на года,

Гафиз согласен в том с Анакреоном.

Но на лице, годами заклейменном,

Как тигра коготь, оставляет шрам

Преступность, равнодушная к законам,

Жестокость, равнодушная к слезам.

Кто занял трон убийц — убийством правит сам.

Однако странник здесь найдет покой,

Тут все ему в диковинку, все ново,

Он отдохнет охотно день-другой.

Но роскошь мусульманского алькова,

Блеск, мишура — все опостылет снова,

Все было б лучше, будь оно скромней.

И Мир бежит от зрелища такого,

И Наслажденье было бы полней

Без этой роскоши, без царственных затей.

В суровых добродетелях воспитан,

Албанец твердо свой закон блюдет.

Он горд и храбр, от пули не бежит он,

Без жалоб трудный выдержит поход.

Он — как гранит его родных высот.

Храня к отчизне преданность сыновью,

Своих друзей в беде не предает

И, движим честью, мщеньем иль любовью,

Берется за кинжал, чтоб смыть обиду кровью.

Среди албанцев прожил Чайльд немало.

Он видел их в триумфе бранных дней,

Видал и в час, когда он, жертва шквала,

Спасался от бушующих зыбей.

Душою черствый в час беды черствей,

Но их сердца для страждущих открыты —

Простые люди чтут своих гостей,

И лишь у вас, утонченные бритты,

Так часто не найдешь ни крова, ни защиты.

(«Чайльд-Гарольд»,

2, XXXVIII, XL VII, LII, LIV–LXVI)

вернуться

Примеч. Байрона:Об Албании Гиббон замечает, что эта страна «по сравнению с Италией известна меньше, чем внутренняя Америка». Обстоятельства, объяснение которых не имеет значения, привели г. Хобхауза и меня в эту страну прежде посещения какой-либо другой части оттоманских владений; и, за исключением майора Лика, бывшего в то время официальным резидентом в Янине, ни один англичанин никогда не бывал внутри страны дальше ее главною города, как недавно уверял меня сам г. Лик…

Об Албании и ее жителях я не хочу распространяться, потому что это будет сделано гораздо лучше моим товарищем по путешествию в сочинении, которое, вероятно, появится ранее выхода в свет моей поэмы; а мне не хотелось бы ни следовать за ним, ни предупреждать его. Но для объяснения текста необходимо сделать несколько замечаний…

Ни один народ не внушает своим соседям такой ненависти и страха, как албанцы; греки едва ли считают их христианами, а турки едва ли признают их мусульманами; в действительности же они представляют помесь того и другого, а иногда — ни то ни другое. Нравы у них разбойничьи; они все вооружены; и арнауты с красными шалями, и черногорцы, и химариоты, и геги — все ненадежны; прочие несколько отличаются по наружному виду, но в особенности — по характеру. Насколько я их знаю по личному своему опыту, я могу дать о них благоприятный отзыв…

Албанцы вообще (я говорю не о провинциальных землевладельцах, которые также носят это имя, а о горцах) отличаются изящною внешностью… Их походка — совершенно театральная; но такое впечатление происходит, вероятно, от капота или плаща, который свешивается с одного плеча. Их длинные волосы напоминают о спартанцах, а их храбрость на войне не подлежит никакому сомнению. Хотя у гегов и есть кавалерия, но я никогда не видел хорошего арнаутского наездника; мои люди предпочитали английские седла, в которых, однако, вовсе не умели держаться. Но пешие они не знают усталости.

вернуться

Примеч. Байрона: Так называются греческие монахи.

вернуться

Примеч. Байрона:Прославленный Али-паша.

вернуться

Примеч. Байрона:Пять тысяч сулиотов среди скал в цитадели Сули в течение восемнадцати лет оказывали сопротивление тридцати тысячам албанцев; наконец цитадель была взята с помощью подкупа. В этой борьбе были отдельные эпизоды, достойные, пожалуй, лучших дней Греции.

вернуться

Примеч. Байрона:Когда автор проезжал мимо реки Лаос, она была полноводна и, сразу за Тепеленом, казалась глазу столь же широкой, как и Темза у Винчестера; по крайней мере, так сочли автор и его спутник. Летом, должно быть, он гораздо уже. Лаос — без сомнения, прекраснейшая река Леванта; Ахелой, Алфей. Ахерон, Скамандр и Кайстер — никто не сравнится с ним ни в ширине, ни в великолепии.

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Техника

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Роман лорда Байрона - Краули (Кроули) Джон - Страница 97