Детская книга - Байетт Антония С. - Страница 186

Бэзил странно хрюкнул. И сказал:

— Она права… гм… Элси. Она права. Мы будем счастливы, если вы поедете с нами. И очень несчастны… да, несчастны… если вы не поедете.

— Это будет неправильно.

— Хватит спорить, — сказал Бэзил.

Ему понравилось, что она спорила.

Вошла Энн — маленькая, худая, длинноногая, с лицом как болотный огонек. Глядя на нее, казалось, что ее можно сдуть одним дыханием или переломить пополам, как прутик. Она неуверенно улыбнулась.

— Это его папа и мама… Чарльза-Карла. Они зовут нас к себе.

Энн серьезно кивнула.

— Мы попробуем, Элси, — сказала Катарина. — А если вам будет плохо, мы придумаем что-нибудь другое.

54

Бельгийский пейзаж ровен и водянист: польдеры с хлебными и капустными полями, отвоеванные у Северного моря с помощью дамб. Дальше в глубь суши поля и дома покоятся на толстом слое глины. Там тоже есть вода — в прудах и рвах, в маленьких bekes(ручейках), в каналах. Здесь часто бывают паводки, потому что вода не может пройти через глину и уйти в землю. В 1914 году бельгийцы, после неожиданно яростного сопротивления наступающим немцам, отошли к побережью. Они открыли шлюзы и затопили землю, впустив в нее Северное море и создав непроходимые водные равнины между немцами и побережьем. Деревни вокруг песчаных холмистых гряд, которые армия могла использовать как высоты, были растерты в порошок артиллерийским огнем и втоптаны в глину колесами и копытами, ногами марширующих солдат и хромающих, скачущих на костылях, ползущих раненых. Летом 1917 года генерал Хейг приказал наступать. В начале осени, когда генералы согласились, что наступать следует через Пашендальскую гряду, шел дождь. Тучи обложили небо, и разведка с воздуха была невозможна. Холодный дождь хлестал горизонтально над плоскими полями и превращал глину в жидкую грязь, углубляя ее слой, так что передвигаться можно было только по «рубчатой дороге» — дощатому настилу поверх глины. Солдаты лежали, скрючившись, в ямах, частично заполненных водой: она была чудовищно холодная и все время поднималась. Трупы и куски трупов разлагались в окопах и рядом с ними, и запах разложения царил повсюду. С ним часто смешивался запах горчичного газа, которым были густо пропитаны шинели солдат и который вдыхали доктора и медсестры, отчего страдали их глаза, легкие и желудки, а волосы приобретали горчично-желтый цвет. Мирные польдеры стали болотами зловонной, густой, засасывающей глины, истоптанной и смешанной с костями, кровью и клочками мяса.

Герант и его артиллерийский расчет тащили пушку по «рубчатой дороге» меж обломанных, растресканных, обугленных пней, по грязи, через вонючие лужи. Герант получал письма из невообразимой Англии. Имогена писала, что Помона объявила о своей помолвке с одним из раненых, капитаном Перси Армитеджем, потерявшим обе ноги и большую часть зрения в одном глазу. «Она, кажется, искренне счастлива», — писала Имогена. Она приложила фотографию светленькой хорошенькой дочки, от которой, это бросалось в глаза, с неделикатной деликатностью отрезала изображение другого ребенка.

Герант не очень расстроился. Он плохо соображал среди грома пушек и разрывов снарядов, так как в последние сутки не спал вообще, а в предшествующие — только два часа. Солдаты — возможно, от усталости — не справились с мулом, который тащил свой конец пушечного лафета по доскам. Пушка опрокинулась. Герант оказался под ней и умер мгновенно — его вдавило в грязь. Никто не остановился, чтобы его выкопать. Был приказ — не останавливаться и не вытаскивать людей, упавших с дощатого настила.

По мере того как пейзаж все больше напоминал первородный хаос, люди становились отчаянней, дисциплинированней и изобретательней. По ночам колонны носильщиков доставляли на передовую боеприпасы, воду и горячую еду в теплоизолированных рюкзаках. Они напоминали Христиана из «Пути паломника», который с тяжелой ношей пробирался через Трясину отчаяния. Отряд мотоциклистов вез, балансируя, странный груз: плоские силуэты солдат в натуральную величину, раскрашенные в Англии бывшими расписчицами фарфора. У солдат были вполне натуральные лица, усы, очки и каски. Это были марионетки. За ними тащились по грязи плоские бечевки, за которые тянули солдаты-кукловоды, спрятанные в окопах и воронках. Кукольные солдаты потягивались, поворачивались, вставали и падали. Они изображали «китайские атаки»: их размещали сотнями под прикрытием дымовой завесы, чтобы немцы, стреляя в них, выдали свои позиции. Один человек, сидя в воронке, мог управлять четырьмя или пятью такими «солдатами».

Женский госпиталь в отеле «Кларидж» в Париже закрыли в 1915 году; женщин ненадолго перевели в Вимере, а потом обратно в Лондон, где они успешно организовали госпиталь еще большего размера на Энделл-стрит. Но кареты скорой помощи и полевой лазарет остались на фронте — за их содержание платили женские колледжи, и работали в них женщины. Дороти и Гризельда решили остаться. Дороти считала: чем скорее и лучше обработана рана, тем больше шансов на выживание и на то, что раненый сохранит руку или ногу, ступню или другую часть тела. Гризельда по-прежнему беседовала с ранеными. Как-то вечером женщины сидели в убежище и пили какао — насыщенный вкус густой жидкости воскрешал в памяти годы учебы, тишину библиотеки, розы в саду Ньюнэма не хуже, чем прустовские мадленки — детство в Камбрэ. Гризельда как бы между делом сказала, что пленные вон в той палатке — баварцы из армии принца Рупрехта. Она небрежно упомянула, что один из них, кажется, месяц назад видел Вольфганга Штерна живым и, насколько это возможно, невредимым.

— Ты им всем задаешь этот вопрос?

— Нет, — ответила Гризельда, — конечно, нет. Только тем, кто может что-нибудь знать.

— Я так и не разобралась, насколько тебе нравился Вольфганг.

— Это все уже так далеко. И все эти смерти. Я думаю, что… очень нравился. Иногда мне казалось, что он… О, какое это имеет значение, когда мы сидим в этой грязи и пытаемся его убить. — Она резко засмеялась. — Плохо быть наполовину немкой. Моей матери тяжело приходится. Она прислала мне какое-то странное письмо, когда Чарльз-Карл пропал — написала, что собирается ехать в Дандженесс искать его жену.

— Жену?!

— Да, она так написала. Не вдаваясь в подробности. Я и про него тоже спрашиваю, но безуспешно. Солдаты, как правило, не ненавидят друг друга. Ходячие раненые друг другу помогают. Как только становится ясно, что им больше не надо друг друга убивать. Все это — безумие. Безумие, грязь, зло и кровь. Я даже не знаю — может, лучше уже не надеяться насчет Карла. И Вольфганга.

Они уже собирались ложиться спать, когда показалась партия медленно и тяжело ступающих санитаров с ранеными на носилках. Ночи редко выдавались спокойными: длинные змеящиеся колонны людей и животных двигались в темноте, и в этой темноте на них падали снаряды, раня и убивая. На этот раз на носилках оказался человек, почти невидимый из-за глиняного футляра или саркофага, который быстро высыхал прямо на теле. Носильщики сказали, что он упал с настила. Снаряд разорвался совсем рядом, взметнул тучу земли и всего такого и повредил мостки. Этот человек нес на спине тяжелый груз, потерял равновесие из-за взрыва, свалился боком в грязь и ушел в нее с головой. Товарищи вытащили его. Был приказ не вытаскивать тех, кто свалился, потому что их, как правило, не удается спасти. И это задерживает всю колонну. Те, кто шел следом, ругались и кричали: «Да бросьте вы этого говнюка», прошу прощения, мэм. Мы проходили мимо, возвращались с носилками, и раненый, которого мы несли, умер прямо по дороге. И мы его только сбросили, когда этого вытащили — повезло ему. Он потерял штаны — глина их засосала. Конечно, они хотели спасти его груз. Горячий паек. Этот дышит. Видно, контужен. Паек они спасли. Он весь в грязи и снаружи, и внутри, но, как мы надеялись, все еще там и все еще горячий. Заберите у нас этого, пожалуйста, нам нужно идти обратно.