Сыщик-убийца - де Монтепен Ксавье - Страница 50

С этими словами госпожа Амадис пошла в комнату Эстер и нашла ее занятую перелистыванием какого-то иллюстрированного романа.

Безумная не читала, а только проглядывала гравюры с наивным любопытством ребенка.

Госпожа Амадис подошла и положила руку ей на плечо. Эстер быстро обернулась с раздраженным видом, но тотчас же узнала ее, и губы сложились в улыбку без всякого выражения.

— Ну что, как себя чувствует моя маленькая герцогиня? — спросила старуха.

В разговорах наедине она любила давать Эстер титул, на который та имела полное право: это приятно щекотало ее самолюбие.

Эстер не отвечала ни словом, ни жестом. Она, казалось, не поняла, а на самом деле — даже не слышала.

Все ее внимание, все ее мысли были заняты гравюрой, попавшейся ей на глаза. Все тело бедной безумной конвульсивно вздрагивало.

«Что там такое?» — подумала госпожа Амадис.

— Покажи мне, крошка, — сказала она, — покажи своему другу, что у тебя там.

Эстер, не спуская глаз с гравюры, лепетала несвязные слова. Ее пальцы судорожно сжимались, брови хмурились. Видно было, что в ее мозгу происходила сильная работа. Она, казалось, пыталась что-то припомнить.

— Ах! Боже мой! — вскричала госпожа Амадис, увидев наконец гравюру. — Вот точно нарочно нарисовано! Все как есть! Брр! Мне и теперь даже страшно!

И почтенная матрона задрожала, как Эстер. На гравюре была внутренность спальни.

Около постели в беспорядке лежали на полу опрокинутая колыбель и маленький ребенок. Тут же молодая женщина, полуобнаженная, боролась с человеком со зловещим выражением лица, который старался схватить ребенка. В углу лежала без чувств другая женщина, уже немолодая и толстая.

Это напоминало поразительным образом страшный эпизод, следствием которого было безумие Эстер.

— Плохо дело! — прошептала вдова поставщика. — Эта проклятая картинка ее поразила. Она теперь припоминает, хотя и не знает, наверное, что… Я предвижу припадок! Черт бы побрал эту несчастную книгу!

Она хотела было отнять книгу, но Эстер отстранила ее руку тихо, но твердо.

— Брюнуа… — сказала она глухим, монотонным голосом. — Вы знаете Брюнуа… Вилла… Убийцы… Они идут… Берегитесь… Мое дитя!… Спасите мое дитя!

Она разорвала наконец страницу, бросила книгу на пол и начала метаться по комнате, повторяя без отдыха:

— Брюнуа… Брюнуа… Убийцы…

По временам она останавливалась, глаза ее загорались, и она, казалось, готовилась начать воображаемую борьбу с призраками.

Госпожа Амадис с печалью и беспокойством следила за этой горестной сценой.

— Какое несчастье! — шептала она. — Когда это кончится?

У Эстер давно уже не было такого сильного припадка.

Вдруг безумная остановилась, опустила голову, и на бледных губах ее мелькнула слабая улыбка. Она начала петь так тихо, что госпожа Амадис едва могла расслышать арию из «La Muette de Porticci»:

Так началось безумие Эстер, и почти всегда так кончались ее припадки.

Госпожа Амадис вздохнула с облегчением.

«Если бы она могла уснуть теперь часа на два, на три — все было бы отлично, — подумала она. — Она проснулась бы такой же спокойной, как и всегда».

Эстер, как бы угадывая мысли старухи, медленно подошла к дивану и улеглась, продолжая петь, но все глуше и глуше.

Госпожа Амадис успокоилась, велела подавать обед раньше и приготовить экипаж к половине восьмого: ей не хотелось пропустить увертюру «Роберта-Дьявола».

Когда в шесть часов слуга доложил, что обед подан, Эстер все еще лежала на диване и напевала.

Уединение и тишина были предписаны доктором. Госпожа Амадис обняла безумную и пообедала с хорошим аппетитом.

В половине восьмого она садилась в карету, поручив Мариэтте присматривать за Эстер.

— О! Барыня может быть спокойна, — сказала Мариэтта. — Я не буду спускать с нее глаз.

Но когда госпожа Амадис повернулась к ней спиной, она сделала выразительную гримасу и покачала головой с недовольным видом.

Мариэтте было двадцать два года, и она была довольно красивой девушкой. Она часто сопровождала Эстер и вдову, когда они выходили посидеть на скамейке на Королевской площади.

Мариэтта не садилась и охотно гуляла под деревьями, где также прогуливались пожарные из соседних казарм.

Пожарные, эти воины-красавцы, как называет их одна известная песня, кажется, обладают в высшей степени даром соблазнять дочерей Евы. Многие из них заметили Мариэтту и вертелись около нее, но только один затронул ее сердце.

Они разговорились, и так как Мариэтта была честная, девушка, то скоро зашла речь о свадьбе.

Камеристка сияла, но скоро на ее небе показались тучи.

Пожарный, оказалось, не отличался постоянством и скоро начал, видимо, охладевать.

Это затронуло самолюбие Мариэтты, и она назначила неверному свидание, чтобы заставить его объясниться.

Свидание должно было состояться в этот вечер.

Легко понять поэтому, как стеснительна была при таких обстоятельствах необходимость смотреть за Эстер.

«Безюше будет ждать меня под пятой аркой… — думала молодая девушка. — Я должна прийти непременно. Если бы барыня узнала, она была бы недовольна. Но кто ей скажет? Помешанная? Она и не заметит, что меня нет. Привратница?… Можно пройти так, что она не заметит.

Свидание назначено в девять часов… подъезд запирают только в десять, а я вернусь в три четверти десятого.

Неслыханное дело, чтобы барыня вернулась раньше конца спектакля! Стало быть, все пойдет как по маслу».

— Вы можете идти спать или гулять, если вам хочется, — сказала Мариэтта остальным слугам. — Я буду присматривать за помешанной.

В три четверти девятого вторая горничная и кухарка улеглись спать, и Мариэтта осталась одна во всей квартире.

Она заглянула в комнату Эстер и увидела, что та по-прежнему лежит на диване и тихо напевает.

— Отлично! — прошептала она с довольным видом. — Теперь она долго пролежит на одном месте, как полено. Я могу идти без всякого опасения, надо только погасить свечу, а то она, чего доброго, дом подожжет. Петь она может и в потемках.

И Мариэтта, оставив безумную в совершенной темноте, вышла из ее комнаты, заперла за собой дверь и спустилась вниз по лестнице, оставив незапертой дверь в квартиру.

В эту самую минуту разразилась гроза, давно уже собиравшаяся над Парижем. Раскаты грома слышались все ближе и чаще.

Вдруг яркая молния озарила горизонт, и весь дом вздрогнул от страшного удара грома, точно мимо промчалась галопом целая батарея.

Этот шум пробудил безумную от полусна, в который она была погружена. Она вскочила и стала прислушиваться.

Вспышки молнии и оглушительные удары грома быстро следовали один за другим.

Эстер подошла к окну и, прижавшись к стеклу пылающим лбом, с любопытством следила за возрастающей яростью урагана, под порывами которого деревья на площади гнулись и трещали.

В скромном жилище вдовы Поля Леруа Берта видела, как черные грозовые тучи собирались над городом, но это не могло служить ей препятствием исполнить просьбу Рене Мулена. Вдова казненного следила с нетерпением за движением стрелок на циферблате Шварцвальской кукушки, которые, как ей казалось, шли в этот день чересчур медленно.

Она также чувствовала приближение грозы.

— Милое дитя, — сказала она, — я боюсь, что тебе придется идти под ужасным дождем.

— Я тоже так думаю, но что же из этого? Ведь то, что я должна сделать, никак нельзя откладывать?

— Нет, моя крошка… Надо действовать сегодня вечером: завтра, может быть, будет уже поздно.

Берта взглянула на часы.

— Половина девятого, — прошептала она, — пора идти…

— Ты возьмешь экипаж?

— Да, надо будет, хотя мы и не богаты. Отсюда до Королевской площади слишком далеко, чтобы идти пешком.