Сыщик-убийца - де Монтепен Ксавье - Страница 159

— Сегодня вечером, — прошептал он, — я узнаю, что сталось с ребенком.

В тот же самый вечер, в девять часов, Анри де Латур-Водье, в сопровождении доктора и Рене, должен был отправиться к Жану Жеди.

Старый вор сильно изменился. Но он жил, несмотря на ужасную рану, которая должна была быть смертельной.

Этьен употребил все свои знания, чтобы облегчить состояние больного и дать ему возможность отвечать на вопросы адвоката и подписать заявление.

Сиделка, приведенная доктором, исполняла свои обязанности с аккуратностью и безупречным усердием. Она сама делала перевязки, и ее ловкость указывала на большой навык.

Жан Жеди сидел в кресле перед камином, в котором горел яркий огонь. Мадам Урсула — так звали сиделку — готовила бульон.

— Итак, — спросил раненый слабым голосом, — вы думаете, что я выздоровлю?

— Я убеждена в этом, господин Жан.

— Может быть, вы говорите так, чтобы успокоить меня?

— Нет, даю вам честное слово; доктор отвечает за вас.

— Да?

— У вас хорошее здоровье.

— И удар ножом был тоже недурен.

— Но он, без сомнения, не затронул никаких важных органов, и через несколько дней вы будете ходить.

Жан Жеди с сомнением покачал головой.

— Вы мне не верите?

— Мне кажется, что доктор ошибается: со мной покончено.

— Вы можете только повредить себе, думая так. А между тем вы хотите жить.

Глаза старого вора сверкнули.

— О! Да! Я хочу жить!… — глухим голосом прошептал он. — Жить, хоть столько, чтобы заплатить мой долг тем, которые два раза хотели убить меня.

Мадам Урсула не слышала его.

— Нужнее всего вам в настоящее время деревенский воздух. Через два месяца вы поправитесь.

Бледное лицо больного оживилось.

«Если я поправлюсь, — думал он, — я уеду туда, в мой домик в Гавре, и буду жить спокойно, забыв то зло, которое сделал!»

— Вот и ваш бульон, — продолжала мадам Урсула. — Но нужно было бы красного вина, которое вам велел пить доктор, а у меня нет больше денег.

— Они у вас будут, только для этого нужно пойти во двор.

— Во двор?… — с удивлением повторила сиделка.

— Да. На заднем дворе, на грядке, вы увидите куст лилий. Возьмите лопату, которая стоит у домовой стены, начните рыть яму у куста лилий и найдете там четырехугольную жестяную шкатулку, которую принесете мне. Это моя касса, я там прячу деньги.

— Вот идея! — вскричала мадам Урсула. — Если бы вы умерли, не сказав ничего, вашим наследникам ничего бы не досталось!

— У меня нет наследников.

— Хорошо, я иду за вашей шкатулкой.

Сиделка вышла.

Оставшись один, Жан Жеди опустил голову на грудь и задумался.

«Правда, — думал он, — если бы я умер, то в один прекрасный день какой-нибудь дурак нашел бы это. При одной мысли меня разбирает досада. Если я умру, кому все достанется? Правительству. И деньги, и домик оно возьмет себе!… Но нет, я знаю, что сделаю…»

Вошедшая сиделка прервала его монолог: она несла в руках металлическую шкатулку.

— Вот ваша шкатулка, — сказала она, смеясь. — Она не тяжела. Если в ней золото, то, должно быть, немного.

Жан Жеди, не отвечая ни слова, открыл шкатулку не без труда, так как шарнир начинал ржаветь.

Сиделка, с любопытством следившая за ним, воскликнула от удивления:

— Банковские билеты!… Боже мой! Да это целое богатство!

— Да, но я не буду зарывать его. Вот вам билет в тысячу франков, разменяйте его, затем положите деньги в эту шкатулку, а шкатулку в комод.

— Хорошо, господин Жан, я куплю красного вина.

— Хорошо, купите мне также лист гербовой бумаги.

— Вы хотите написать завещание?

— Может быть.

— И вы правы, так как от этого не умрешь. Я ухожу и запру вас на ключ.

— Да, заприте хорошенько. Если я умру, — продолжал раненый, когда сиделка вышла, — то, по крайней мере, мне хочется исправить, хоть отчасти, сделанное мною зло.

Сиделка вернулась через полчаса, принеся провизию, вино и гербовую бумагу.

— Я положу бумагу на комод, — сказала она, — вы можете взять ее, когда захотите.

Жан Жеди выпил бульон и немного вина, затем спросил, который час.

Сиделка посмотрела на часы, стоявшие на камине.

— Скоро девять. Вам пора ложиться спать. Вы очень утомились.

— Нет, напротив. К тому же доктор, может быть, придет сегодня вечером.

— Он ничего не сказал.

— Все равно, мне кажется, что он придет, и я хочу подождать его.

— Как хотите. Я приготовлю себе постель.

В эту минуту послышался тихий стук.

Старый вор стал прислушиваться.

— С улицы стучат, — сказал он. — Я слышу.

— Кто может прийти так поздно?

— Вероятно, доктор. Идите скорее.

Сиделка поспешила открыть дверь.

Действительно, это был Этьен Лорио в сопровождении Берты, Анри де Латур-Водье и Рене Мулена.

Увидев столько народа, сиделка вскрикнула от удивления, но Этьен остановил ее.

— Как здоровье нашего больного? — спросил он.

— Все лучше и лучше, — ответила мадам Урсула.

— Он, вероятно, лег спать?

— Нет, он сидит у огня. Он ждал вас сегодня вечером.

— Идемте к нему.

Жан Жеди слышал разговор и с нетерпением поглядывал на дверь.

Этьен появился на пороге. Глаза раненого весело засверкали, но лицо его сейчас же омрачилось, когда он увидел за доктором Анри де Латур-Водье, которого сразу не узнал, и Берту Леруа, с трудом двигавшуюся, опираясь на руку Рене.

Присутствие Берты заставило его вздрогнуть, он хотел встать, но Этьен жестом остановил его.

Берта, встретившись лицом к лицу с убийцей доктора из Брюнуа, почувствовала, что сердце ее сжалось, и ее маленькая ручка невольно задрожала в руке Рене.

Жан Жеди заметил это. Он протянул к ней руки, губы его зашевелились, он опустился с кресла на колени в умоляющей позе, и слезы полились у него из глаз.

— О! Простите меня… Простите!… — прошептал он хриплым голосом.

Эти слезы раскаяния глубоко взволновали всех. Сама Берта чувствовала, что гнев и ненависть растаяли, как снег под лучами солнца.

Этьен хотел поднять Жана, волнение которого могло повредить ему, но старый вор оттолкнул его.

— Нет! Нет, доктор! — сказал он, рыдая. — Я должен быть на коленях. Дайте мне испросить прощение у той, которую мое преступление сделало сиротой. Да, — продолжал он, обращаясь к Берте, — я причина всех ваших страданий… Ваш отец умер на эшафоте, оставив своему семейству обесчещенное имя, тогда как моя голова должна была пасть, а не его… Я чудовище, и это знаю!… Но я чувствую, что умираю, и, ввиду приближающейся смерти, умоляю вас о сострадании, которого я недостоин, о прощении, которого я не заслужил…

Задыхаясь, уничтоженная ужасным воспоминанием, которое вызвал Жан Жеди, Берта была не в состоянии отвечать.

— Мадемуазель Леруа, — сказал Этьен, — не может забыть горечи позора, в который вы ввергли ее семью, но она может простить человека, который, подкупленный негодяями, был причиной всего этого зла, если тот человек поможет ей восстановить честное имя невиновного.

— Я поклялся обвинить себя и обвиню, — ответил Жан Жеди. — Я готов сознаться во всем и подписать признание… Правосудие должно восторжествовать.

— И оно восторжествует!… — вскричал Анри, выходя вперед.

— А! Господин де Латур-Водье! — прошептал Жан Жеди, которого Этьен заставил встать с колен. — Я очень доволен, что это дело берете на себя вы. Оно в хороших руках. Вы пришли допрашивать меня, не правда ли?… Я все скажу и то же самое покажу и в день суда, если Бог дозволит мне прожить до тех пор… Прежде чем оставить этот мир, я, по крайней мере, отомщу за невиновного и заслужу прощение. Не правда ли, мадемуазель?

— От имени тех, которых нет больше на свете, и от моего имени я прощаю вас.

Сильная радость выразилась на лице раненого. Затем он вдруг побледнел и, казалось, был готов упасть в обморок.

В то же время он прижал руку к груди, в которой почувствовал страшную боль.

— Довольно волноваться, — сказал Этьен, — успокойтесь, будьте мужчиной, или я ни за что не отвечаю.