Лучше умереть! - де Монтепен Ксавье - Страница 31

У Овида ноги подкосились.

— Нет… нет… нет… — взмолился он, — ты не сделаешь этого… Сжалься над несчастным заблудшим!… Прости мою слабость!

— Судя по проявленному тобой хладнокровию и той ловкости, с которой ты орудовал, такого рода слабости тебе, похоже, не в новинку.

— Это со мной впервые… уверяю тебя!… Клянусь!

— Замолчи и давай сюда сумку!

Овид протянул кошель Жаку.

— Тебе известно, что внутри?

— Почти шестьдесят тысяч франков.

— Ладно… Жди меня здесь!

— Что ты собираешься делать?

— Вернуть состояние его законному владельцу.

— Но…

— Ни слова больше!

И бывший мастер направился к седоголовому пассажиру.

— Простите, сударь, — сказал он, подходя к нему и показывая сумочку, — это, случайно, не ваше?

Рука пассажира метнулась к левому боку.

— Украли! — в ужасе воскликнул он.

— О чем горевать, если вот оно, ваше добро!… — улыбаясь, успокоил его Жак. — Вот ваш пропавший кошель. Проверьте, все ли цело.

Ни секунды не теряя, старик достал из кармана крошечный ключик, поспешно открыл принесенную Жаком сумочку и осмотрел содержимое.

— Нет… нет… все на месте… — сказал он наконец с радостью. — Все в порядке… Тут все мое состояние, сударь… Семьдесят тысяч франков, с трудом скопленные за тридцать лет службы; я вез их дочери… Но как мой кошелек попал к вам?

— Идемте со мной, я вам все объясню.

И лже-Арман направился к Овиду — тот, смертельно побледнев, внимательно следил за всеми его действиями. Старик шел следом. Жак остановился возле Овида — от страха тот уже еле держался на ногах.

— Этот человек обокрал вас, — сказал бывший мастер.

И, поскольку пассажир явно намеревался что-то сказать, поспешно продолжил:

— Я знаю этого субъекта, и мне не хотелось бы, чтобы его арестовали, чего он, впрочем, вполне заслуживает; однако я требую, чтобы он во всем покаялся и попросил вас сжалиться над ним…

Раздумывать было не о чем. Овид приглушенным голосом поспешно забормотал:

— Сознаюсь… сударь… сознаюсь… во всем… и умоляю вас простить…

— Уж коли этот господин так просит, я вас прощаю, — с презрением заявил пассажир. — Убирайтесь с глаз моих долой. А лицо ваше я запомню. Я тоже еду в Нью-Йорк и с Джеймсом Мортимером, у которого вы собираетесь работать, знаком. Вы сами только что рассказали мне о ваших планах. Я вас доверчиво слушал, наивно полагая, что имею дело с честным и хорошим рабочим. А вы оказались на редкость хорошим прохвостом; стоит мне слово сказать вашему хозяину, и вам не поздоровится.

Овид проблеял нечто умоляющее.

— Мне следовало бы именно так и поступить… — продолжал пассажир.

Тут вмешался Жак.

— Это ему и так будет неплохим уроком, — сказал он, — я, по крайней мере, надеюсь. И прошу вас умолчать о прискорбном случае. Как я уже говорил, я знаю его… знаю его семью… Одна из самых почтенных… Его арест запятнал бы ее позором.

— Ради его семьи и ради вас, сударь, — вы ведь вернули мне украденное состояние — я никому ничего не скажу… Но я хочу знать его имя… Если он откажется назвать его, я посмотрю в списке пассажиров…

— Его зовут Овид Соливо.

«Мастер на все руки» позеленел от ужаса.

— Овид Соливо… — повторил пассажир. — Знакомое имя. А! Вспомнил… Тот самый тип — уроженец Кот д'Ор, на которого я в Париже получил в свое время ордер на задержание за кражу со взломом.

Жак Гаро пристально посмотрел на совсем уже изнемогшего Овида, который явно и не думал ничего отрицать.

— Я не знал о его преступном прошлом, — сказал Жак, — но из уважения к семье по-прежнему склонен о нем перед вами ходатайствовать. Вы обещали молчать о происшедшем…

— И сдержу свое обещание, сударь, ибо вы снискали мою признательность. Я ничего никому не скажу ни о его прошлых преступлениях, ни о теперешнем; но помнить об этом буду крепко и, если только он еще раз окажется передо мной из-за какого-нибудь проступка, я буду беспощаден.

Потом, протягивая Жаку руку, пожилой пассажир добавил:

— Вы сделали доброе дело. Если я когда-нибудь смогу оказаться вам полезен, смело на меня рассчитывайте. Я француз, зовут меня Рене Боск, я бывший полицейский — только что вышел в отставку и буду теперь жить в Нью-Йорке, в доме номер 56 по Одиннадцатой авеню.

—  Рене Боск. Одиннадцатая авеню, 56…— повторил Гаро. — Я не забуду ни вашего имени, ни адреса; вполне возможно, что в один прекрасный день мне понадобится ваша помощь: я ведь и сам намерен обосноваться в Нью-Йорке. А теперь позвольте мне остаться с этим человеком наедине.

Экс-полицейский пожал руку лже-Арману и, презрительно глянув на Овида Соливо, удалился. Овид, опустив голову, стоял перед Жаком.

— Так, значит, — начал тот тихим голосом, — по воле случая встретившись с тобой на корабле, я должен был узнать, что ты, человек, узами родства связанный с семьей Арманов, репутация которой всегда оставалась безупречной, человек, встрече с которым я так радовался, — жалкий плут, негодяй, которого разыскивает полиция, профессиональный вор!

К концу фразы Жак несколько повысил голос.

— Не так громко, братец, умоляю тебя: потише! — запинаясь, проговорил Овид; во рту у него пересохло, горло сдавило. — Ну, нашло на меня что-то вдруг, понимаешь! Чего ты хочешь, я ведь небогат! Черт возьми, такого рода слабости вполне понять можно. Как увидел я это золото и деньги, так и вскружили они мне голову…

Потом — плаксиво и лицемерно — добавил:

— Ах, братец! Само Провидение в твоем лице уберегло меня от дурного поступка.

— И тебе не жаль так и не доставшихся тебе денег?

Овид ответил не сразу.

— Ты ведь жаждешь разбогатеть любой ценой, — продолжал Жак, — твое молчание это доказывает.

— Черт… богатство — это все.

— В сумке отставного полицейского было семьдесят тысяч франков — отнюдь не богатство, а если станешь меня слушаться, я сделаю тебя действительно богатым.

— Правда?

— Слово Поля Армана.

— Отныне я твой душой и телом!

— Искренне? Без задних мыслей?

— Черт побери! Разве с этой минуты я не завишу от тебя целиком и полностью? Или, по-твоему, Рене Боск, которого ты склонил к молчанию, не заговорит, если ты его об этом попросишь? Разве сам ты не можешь сдать меня полиции, если тебе вдруг такая фантазия в голову придет?

— Да, но такого рода фантазии мне обычно в голову не приходят.

— Лишь бы только старик оказался человеком слова!… Если он расскажет хозяину про мою глупость…

— Тогда ты пропал… Сначала Джеймс Мортимер выгонит тебя с работы, а потом устроит так, что тебя вышлют из Соединенных Штатов. Впрочем, не стоит бояться… Я отвечаю за молчание Рене Боска и гарантирую благосклонность со стороны Джеймса Мортимера. Все это я беру на себя…

— Ты! — воскликнул Овид, ошеломленно уставившись на «братца».

— Слушай! — склонившись к нему, тихо сказал Жак. — Я раскусил тебя только что… и знаю тебя так, словно мы всю жизнь жили бок о бок. Поскольку Рене Боск имел ордер на твой арест, становится ясно, что кража кошелька была отнюдь не дебютом.

— Братец!…

— И не вздумай отрицать! Я не из тех, кого водят за нос. Я абсолютно уверен: если порыться в архивах дижонского исправительного суда, твое имечко там не раз на глаза попадется. Я не прав?

— О! Такие мелкие грешки… — прошептал дижонец.

— Такие мелкие грешки… приводят обычно на каторгу; и будь уверен: Рене Боск, будучи отставным полицейским, если только его кто-нибудь об этом попросит, без всякого труда подберет на тебя весьма пухленькое дельце. Я лично никому ничего не скажу, да и Рене Боску говорить не позволю, но ты отныне будешь делать только то, что прикажу тебе я.

— С радостью! А что нужно?

— Во-первых, на людях и вообще в чьем-либо присутствии ты будешь вести себя так, словно мы не знакомы… Не хочу, чтобы люди говорили, будто я с ворами в родстве… Понять меня и так нетрудно, но ты усвоишь это еще лучше, если узнаешь, что со вчерашнего дня я — компаньон твоего хозяина, Джеймса Мортимера.