Его лучшая любовница - Уоррен Трейси Энн - Страница 4

Она покачала головой:

— Нет, но… мой отец один раз о нем упоминал. Я слышала, как он назвал его глупым пьяницей, который может… когда-нибудь стать «проблемой». Что ему, наверное, придется… что-то с этим сделать. Мне и в голову не приходило… О Боже!

Она опустила голову, и по ее щеке скатилась слезинка.

— Ты услышала достаточно, или мне продолжить, чтобы ты убедилась окончательно? — негромко спросил Тони. — Пока Рейф ни слова не сказал в свою защиту. Но ему этого и не надо делать, поскольку правда на его стороне.

— Хватит! Замолчите наконец! Я больше не выдержу! — воскликнула она, отворачиваясь, словно ей хотелось спрятаться.

— Да, Тони, прекрати, — сказал Рейф властно. — Я не вмешивался потому, что правда должна была прозвучать, но теперь довольно. Ей пришлось услышать больше, чем она может выдержать. Отпусти ее. Ей наверняка неприятно, что ее удерживают против ее воли.

— Как скажешь, — отозвался Тони.

Мысленно он согласился с тем, что Габриэла вряд ли сейчас снова попытается повторить свою попытку убийства. Как только он освободил ее, она метнулась прочь и рухнула в кресло, стоявшее около одного из окон, за которым уже царила ночная тьма. Долгие минуты он смотрел, как она плачет, сожалея о том, что ему пришлось обойтись с ней настолько сурово. Затем, вспомнив о делах насущных, он протянул руку, взял пистолет и, вернувшись к книжным полкам, положил его на одну из самых высоких, куда девушка не смогла бы дотянуться. Рейф подошел к ней.

— Наверное, тебе не захочется со мной говорить, — сказал он тихо, — но можно предложить тебе немного вина? Или, возможно, бренди, чтобы ты могла успокоиться?

Она молча покачала головой, не желая встречаться с ним взглядом. Слезы продолжали бежать у нее по щекам.

— Тогда возьми платок, — предложил Тони, подходя к ним.

Он достал из кармана шелковый носовой платок. Не дождавшись, чтобы она взяла его, он сам вложил кусок тонкой материи ей в руку.

Спустя несколько мгновений она прижала платок к лицу.

— Время позднее, а все это было очень тяжело, — проговорил Рейф, поворачиваясь к Тони. — Спасибо за помощь, но теперь тебе лучше пойти домой. Я сам позабочусь о моей племяннице.

Только когда Рейф произнес эти слова, Тони вдруг понял, что Габриэла и Рейф — родственники, хотя ему следовало бы сообразить об этом раньше: ведь он прекрасно знал, что Рейф незаконнорожденный брат Мидлтона.

— Нет, не уходите! — сказала Габриэла, отнимая от лица платок. Несмотря на покрасневшее и залитое слезами лицо, она оставалась прекрасной, а ее глаза походили на лесные фиалки, политые дождем. — То есть… я… Наверное, это не важно, ведь сюда скоро придут, чтобы забрать меня в тюрьму.

Тони нахмурился на секунду раньше, чем это сделал Рейф.

— Что за вздор вы несете? — спросил Рейф. — Кто вам сказал про тюрьму?

Она с явным изумлением переводила взгляд с одного мужчины на другого, пока наконец не остановила его на Рейфе.

— Но я подумала… Я не сомневалась, что вы потребуете моего ареста. Я пришла сюда сегодня, собираясь вас застрелить. Если бы мистер Уайверн мне не помешал, я бы вас убила.

— Возможно, — негромко ответил Рейф. — Хотя мне кажется, что ты этого не сделала бы.

— Почему? Думаете, у меня не хватило бы духа? — возмущенно спросила она.

У Рейфа чуть приподнялся уголок рта.

— Духа у тебя предостаточно, но я не думаю, чтобы ты смогла стать убийцей.

Ее ресницы на секунду опустились.

— Если верить вам обоим, то мой отец им был.

— Да, но ты не он. С этой минуты твои поступки и твой жизненный путь выбираешь ты сама. Так что я тебя прощаю, и твоя неудавшаяся попытка меня убить не повлечет ни тюрьмы, ни другого наказания.

Габриэла сглотнула вставший в сухом горле ком, обдумывая сказанные Пендрагоном слова. Сегодня она проникла к нему в дом, ощущая жар ненависти в сердце. Она была убеждена, что он неисправимый злодей, который заслуживает того, чтобы его насильственно лишили жизни. Вместо этого она поняла, что он совсем не такой, каким она его считала, и выяснила, что это относится и к ее отцу.

Даже сейчас она едва могла поверить тому, что они ей про него рассказали. Не может быть, чтобы человек, которого она любила, оказался способен на те жуткие преступления, о которых ей поведали. А знала ли она действительно своего отца или видела в нем только то, что ей хотелось видеть? Уайверн дал ей серьезные основания усомниться в том, что она всегда считала истиной. В его словах звучала жестокая, но убедительная правда.

А что же Пендрагон, человек, которому она собиралась отомстить? Если смерть ее отца произошла в ходе стычки, когда этот мужчина защищался, тогда она не имеет права его ненавидеть. Она задумалась над тем, как он вел себя сегодня: не пытался оправдываться, позволив другу говорить за него, словно ему совершенно нечего было скрывать. Она все сильнее убеждалась в том, что это действительно было так — что он в отличие от ее отца ни в чем не виноват.

А когда она уже приготовилась принять наказание за свою попытку убийства, он еще раз поразил ее, проявив то, чего она ожидала увидеть меньше всего: доброту. Готовность простить. Сострадание.

— Но почему? — спросила она растерянно, заметив, насколько тихо и напряженно звучит ее голос.

Пендрагон посмотрел ей прямо в глаза.

— Потому что я очень хорошо знаю, каково терять все и всех, кого ты любишь. Каково оказаться совершенно одиноким в мире, который внезапно начинает казаться очень большим — и очень холодным. Мои родители тоже умерли очень рано. Я помню собственное горе, и ярость, и сомнения в том, что жизнь когда-нибудь наладится.

«Верно!» — подумала она с каким-то тихим удивлением. Непонятно, как ему это удалось, но он все понял, словно сумел заглянуть ей в душу и прочесть ее мысли и чувства. Бросив взгляд на Уайверна, она отметила, что тот отошел чуть дальше, словно для того чтобы не мешать ей и Пендрагону. Он тоже посмотрел на нее, и в его темно-синих глазах читалось сочувствие.

Она поспешно отвела взгляд.

— Габриэла, — сказал Пендрагон, снова завладев ее вниманием. — Ты можешь счесть, что это неожиданно, но по крови ты мне родня. У меня очень мало родственников, и поэтому мне хотелось бы кое-что предложить.

Она снова почувствовала, как в ней просыпается настороженность и тревога:

— Что именно?

— Дом, если хочешь.

— Что?!

— Переезжай жить ко мне и моей семье. Ведь что ни говори, я твой дядя. Места у нас достаточно — и здесь, в Лондоне, и в нашем поместье в Уэст-Райдинге. Я не знаю, как ты устроена сейчас, но могу предположить, что не слишком хорошо.

Она решительно выпрямилась.

— У меня все в порядке.

На самом деле в последнее время она едва сводила концы с концами, тратя последние деньги, которые ей удалось получить от продажи нарядов и драгоценностей матери. Вскоре и эта скромная сумма закончится, несмотря на все меры экономии, которые принимали она и ее соседка Мод.

— Пожалуйста, не надо обижаться — я совершенно не хотел сказать ничего обидного, — продолжил он. — Я знаю, что могу говорить и от лица леди Пендрагон: мы были бы рады тебя принять.

Она нахмурилась.

— Но вы ведь меня совсем не знаете — и, судя по всему, терпеть не могли моего отца. Пусть мы и родственники, но я не могу поверить, что вам действительно хотелось бы видеть меня в своем доме. Разве вы не боитесь, что я попробую прикончить вас, пока вы будете спать?

Пендрагон расхохотался.

— Нет, и я уже сказал тебе почему.

— А если бы я согласилась, то, что от меня потребуется? У меня нет желания становиться прислугой!

— И не надо. Если ты примешь мое предложение, то будешь членом нашей семьи.

— А если я решу уйти?

Он пожал плечами:

— Если тебе у нас не понравится, ты сможешь сделать это в любой момент.

Его предложение звучало соблазнительно… но было, пожалуй, слишком щедрым. Она выросла в театральной труппе и привыкла обходиться тем, что дает судьба. К тому же у нее была собственная гордость — и вовсе не хотелось превращаться в чью-то бедную родственницу. Она решительно встала.